Электрический лес

— А то! Зря она, что ли, сочиняла, силы тратила? Ну, по-быстрому засудили мужика, казнили, имущество конфисковали, активистка наша за какие-то смешные деньги его дом купила, но маньяк-то на свободе остался! А маньяки же не могут не убивать, так ведь? Вот вам через полгода ещё одно убийство, и почти сразу – второе! Народ, ясное дело, взвыл: «Это что же получается – вы, такие-сякие, невиновного человека расстреляли, а настоящий убийца до сих пор на свободе?» Сами, кстати, не без греха, но оттоптать хвост начальству – святое дело, тем более что «гласность» на дворе! В газеты всё попало, секретаря горкома сняли сразу, ну тот и застрелился – старорежимный кадр был, вне власти себя не мыслил.

— Минус один, — Роман внешне спокойно принял к сведению сказанное. — А остальные? «Важняк» этот, прокурор, судья?

— И «кивалы»[11], не забывай, — добавила Марина. — Тогда же как полагалось? Вместе с судьёй чтобы непременно два представителя «от народа». Понятное дело, не юристы, только судье поддакивают, но формально-то равноправны с ним, и подписи на приговоре не чьи-нибудь, а именно их! В нашем случае, правда, только одна подпись, так что уже «минус два».

— Один из «кивал» отказался подписывать? — понял Иван.

— Да. И сразу же – «минус три». Прокурор тогда просто взбесился – тоже не самый плохой человек оказался, ну и за себя мстил, что его убийцей сделали. «Важняка», понятно, достать не смог, не его уровень, судей тоже – сами они вообще неподсудны, разве что на взятке попадутся, но следователя, который непосредственно выбивал из Иванникова самооговор, уж постарался закатать на максимальный срок! Волчанкину эту, которая конфискованный дом отжала, тоже хотел, но бабу же не прихватишь, она чуть что – «чур, я в домике», то есть «в роддомике».

— А вдове, конечно же, вместо равноценного дома – царская милость, то есть комнатка в бараке? — Лариса не застала Советский Союз в сколько-нибудь сознательном возрасте и не до конца понимала, что то, чем на самом деле откупились от матери Татьяны, именовалось вовсе не «комнаткой», а «пропиской в Ленинградской области» и для жителя индустриального Урала, снабжавшегося из рук вон плохо, было по тем временам в чём-то даже ценнее собственного дома.