Алое золото осени

Промахнулся? Не может быть! В этот момент чья-то рука дёрнула его за ворот назад, в отвратно пахнущие сени, и дверь захлопнулась, отсекая от кровавой драмы. Сверху навалилось что-то душное, пахнущее тиной и гниением. На полу образовалась уже приличная лужа, с потолка всё текло и текло.

— Милый, ты сам хотел играть, — прошипела старуха на груди, оглаживая щёки сухими костлявыми пальцами. Странно, почему нельзя разглядеть её лица. Оно словно бы смазывалось, растворялось во мраке. Почему так темно? Дорх, чертыхнувшись, попробовал целиться в чертовщину на своей груди, выстрелил, на что получил тяжёлую оплеуху и удар по руке с оружием, — моё.

Пистолет отлетел, ударился в стену и упал. Вполне материальный и совсем не призрачный. Хоть что-то осязаемое. Это не сон?

Старуха припала к груди, и Дорх почувствовал, как из тела уходит жизнь. Как это возможно? Он ударил сидящую на груди женщину кулаком, ещё раз, наконец, скинул её с себя. Бежать! Во дворе стоит машина, ехать отсюда к чертовой матери! На четвереньках, помогая себе руками, он поспешил к открытой двери.

— Куда, — раздался мужской голос, и Дорха с нечеловеческой силой за ворот откинули назад. «Не даст уйти» Надо найти пистолет! А руки погрузились в жижу, текущую с потолка, по самые запястья, что это такое? Что за чертовщина? Вонь страшная! Но рядом оказалась не старуха, а кто-то третий. На Дорха надвинулись страшные волчьи глаза в тёмном облаке.

— Моё! — взвизгнула старуха, но подойти не решилась, колыхаясь невнятным призраком на границе видимости.

— Не твоё, — спокойно возразил ей третий, — езжай домой...

— Не имеешь права! — И вот перед ними снова та баба, красивая, рыжая сука. Понять бы что вообще происходит? Виталю жаль, конечно.

И в следующее мгновение дверь в дом распахнулась и с порога на всех троих взглянул Лисицкий.

— Мля, — протянул третий, — Костя... мне чертовски жаль...

А Костя перевёл взгляд на рыжую женщину, плотоядно облизнулся.

— Беги, он не в себе, и никого не узнаёт сейчас, — бросил третий Нонне, и та не мешкая рванула к выходу.

Дальше случилось немое кино. Казалось, звуки выключили полностью, как при контузии, осталась лишь дребезжащая тончайшая струна в голове. Лисицкий сделал только шаг, как третий, ставший теперь похожим на обычного средней комплекции мужика, а не на кусок мглы у правого бока, перехватил его одной рукой за шею.

— Стоять...

Дорх скосил взгляд влево.