Чай для призрака

Матушка же оперлась спиной о парапет и предложила:

– А расскажи-ка, сынок, о последней неделе своей жизни. Не торопись. Вспоминай. Это важно. Всё может пригодиться, любая мелочь.

– Да нечего рассказывать, мать, – парень сутуло пожал плечами. – У меня весь последний год, как из отчего дома съехал, по одному и тому же распорядку. Позавтракать – и к Лунной. За перекусом сходить – и к Лунной. Раз-два в луну в редакцию заглядываю, чтобы новые стихи сдать и заработок забрать. Из прислуги – лишь кухарка, но она ещё до моего рождения в семье работала.

– А перекусы где брал? Из дома? – заинтересовалась матушка Шанэ

– Иногда из дома, – кивнул он. – Но чаще на Девятом, в закусочной у набережной. Кухарка не любит мелочь, как она говорит, готовить, а холодный суп есть неинтересно. А в закусочной булки вкусные. И чай неплохой.

У матушки имелось своё мнение относительного северного чая, но она вежливо держала его при себе.

– Всегда в одном месте... – повторила она хмуро. – И всегда, поди, в одно и то же время?

– Примерно, – Дьёр смутился.

Дождь усилился. Лунная зашипела, покрываясь ледяными мурашками, на набережной вскипели ручьи и лужи. Колдовские фонари тревожно замигали, а их отражения заискрили, растекаясь. В парке зашуршали желтеющей листвой деревья. И именно оттуда, держа в пасти мокрую тряпку, вынырнул один из псов.

– Ну-ка, ну-ка... – матушка протянула руку.

Тряпка оказалась шейным платком – порванным в том месте, где он зацепился за ветку, жёлто-зелёным, под стать листве.

Второй пёс вернулся ни с чем, но и ничего – тоже результат. Убийца оставил лишь один след – зато какой!

– Что скажешь? – матушка Шанэ разгладила и растянула платок.

На лице Дьёра появилось облегчение.

– Не знаю, чей он, – качнул головой парень. – Но точно...

– ...никто из твоих знакомых такой не носил, да? – подхватила матушка, с интересом изучая находку. – А платок недорогой, старый, поношенный.

– И немодный, – проявил неожиданные знания парень. – Такой цвет в Семиречье был модным года три назад. В этом году все – и женщины, и мужчины – сине-голубое носят. А что? – он снова смутился. – Если я не как все себя веду, почему я не могу как все одеваться? Ну, в смысле... – и погрустнел.

– Всё правильно, – мягко сказала матушка, пряча платок в карман плаща. – Погрусти – светло, добро.