Ночь великой богини

И кошка, только что съёжившаяся, нахохленная, — расслабляется, встряхивается и пару раз лижет бок, где была ссадина, кажется, автоматически, потому что ссадины уже нет. Протяжно и благодарно мяучит. Лепной грифон выступает из мглы за спиной своей водительницы — та лишь машет рукой, проводи, мол, но спустя пару мгновений грифон вновь растворяется в воздухе, да и медноглазая отходит в сторону. Во дворе женщина с девочкой лет десяти — хорошо одетые, усталые и встревоженные. В руках у девочки пачка листков, на каждом фотография полосатой кошки и несколько строк.

«Потерялась… дети переживают… вознаграждение гарантировано…»

Мать клеит объявление у подъездной двери прямо на стену, на обрывки подобных объявлений и уличной рекламы, а дочка оборачивается. Миг смотрит на кошку, а потом с воплем: «Фрося!» — кидается к ней.

Кошка не возражает.

Девочка прижимает её к груди, как драгоценность, мать звонит по телефону: «Представляешь, Фрося нашлась! Да, во дворе на Пестеля, мы объявления расклеивали, а она там сидит, хорошо, что Вика заметила…»

Медноглазая усмехается сама себе и тихо уходит.

Люди…

Кто посмеет встать между кошкой и её человеком, когда она здесь? Сегодня даже смерть отступает перед нею.

Закат над крышами догорает — слишком быстро. Ветер ярится, мечется меж стен, точно от боли — ветер меняет направление. В глубине улиц сгущается тьма. Та, что обходит Город, шагает по-прежнему стремительно, но теперь уже её саму трудно отличить от набегающих друг на друга городских теней. Жакет ли накинут на плечи или тонко выделанная пятнистая шкура? Отчего юбка вздувается — ветер ли шалит, или хлещет в раздражении тонкий хвост? И в руке её уже не корзинка, а странный музыкальный инструмент, бряцающий призывно и настойчиво.

И голова её в тени совсем уже не похожа на человеческую, и глаза вспыхивают ало-золотым светом!

Но под фонарями она всё ещё темнокожая красавица с тайной улыбкой.

Всё темнее небо, и луна уже вот-вот выкатится из-за линии крыш, точно истёртый динарий. Ветер уже пахнет не пылью и не тёмной невской водою, а снегом — дыхание близкой зимы, подступающей смерти.

Ветер почти поменялся… А Город по-прежнему разворачивается неверной тропой, и много ещё впереди львиных розеток, оскаленных морд и грифоньих крыльев. И Стражи — те самые, первые, помнящие благословенные времена, когда мир был юн, и люди ещё поклонялись тем, кто их защищал, — Стражи тоже пока не дождались её.

«Спеши», — рокочут грифоны. «Спеши», — рычат лепные львы, высовываясь на миг из стен.