Чёрный фотограф

Котофеев отнёсся к этому настороженно, но все вокруг радовались, и он пожал плечами и согласился с положением вещей.

Тогда же объявился Селезнёв. Он тревожился за Котофеева, и тот заверил его, что здесь у них всё тихо. Потом они заспорили, это было неизбежно. Толпились в мониторе электронные слова. Строки уползали вверх экрана и не оставляли по себе ничего кроме досады. У каждого была своя правда, и как этим правдам ужиться вместе, было непонятно.

Споры эти, поначалу ожесточённые, постепенно угасли, и Котофеев понял тогда, может быть, главное.

Уедь тогда в столицу не Селезнёв, а он, Котофеев, и теперешняя правда Селезнёва была бы сейчас его, Котофеева, правдой, святой и неизбывной. Что делать с этой мыслью, как состыковать её, большую и неуютную, со всем остальным, Котофеев не знал.

В городе, что был их малой родиной, стали рваться снаряды. Ошалевший от такого поворота Воробей описывал некоторые подробности.

На почве происходившего Селезнёв с Воробьём разругались вдрызг. Мирить их не представлялось возможным, они и слышать друг о друге не хотели.

— Он не считает, что всё это неправильно, понимаешь?! — орал Воробей в трубку. — Лупят по нам из пушек и ещё рассказывают, как мы тут не правы!

Котофеев с Воробьём соглашался. Здесь ему виделась правда, которую было трудно чем-то перешибить.

Общался он тем не менее и с Селезнёвым. Всё больше это были споры. Привычная теплота ушла из их отношений, и паузы между разговорами становились всё длиннее.

Что же это за сила, что смогла нас так раскидать, думал Котофеев снова и снова.

Умный телефон напомнил о селезнёвском дне рождения, Котофеев написал, поздравил. Селезнёв ответил коротко и, как показалось Котофееву, сухо. Через два месяца был день рождения у самого Котофеева, и Селезнёв его не поздравил. За ним и раньше водилось подобное, но теперь Котофеев увидел в этом знак разрыва. Больше он Селезнёву не писал.

А в городе Воробья было совсем плохо. Все уезжали из ставших опасными мест. Воробей пожил у Котофеева. Котофеев подыскал ему работу, платили так себе, зато предоставляли жильё.

Долго Воробей на работе не продержался, там нельзя было пить. Он уехал куда-то к родне, потом вернулся домой. Город обстреливали, то реже, то чаще. Оказалось, привыкнуть можно даже к такому. И жить дальше.

Теперь почти перестали общаться и с Воробьём. Созванивались пару раз в год, на дни рождения. Что-то происходило с Воробьём, он терял телефоны, у Котофеева было записано четыре его номера, и ни один не был на связи.