Иногда ночью они оживают, или Хранители

Ещё только поднимаясь из своей колыбельки среди сопок и болот, он впитывал в себя мелодии двух языков, равно рожденных далеко от этих таёжных просторов, но пришедших сюда обживать эту землю. Но на одном из звучащих о нём говорили с особой страстью и трепетом, вглядывались в его младенческие черты и видели будущего богатыря и красавца, умницу и богача. «Ты особый, единственный, самый-самый, напоённый молоком и мёдом мечты!» - слышалось ему.

Он был ещё младенцем и потому, не вникая в подтексты, рифы и виражи жизни своих родителей, просто купался в «маме лошен», звучавшей в бараках строителей и в важных кабинетах, в школе и на театральных подмостках.

Язык набирал силу, наращивал мускулы, и тогда родителям-первостроителям было достаточно, чтобы «достопочтенный ША» пришел в родившийся Город звучанием своего доброго и мудрого имени – Шолом-Алейхем, «мир вам»! Как камертон, напоминание, оберег.

Но вот чёрные волны тревоги, тоски и горя накрыли город, затем к ним добавился страх, и один из родных для него языков словно съежился.

Потом чёрные волны отступили, но в Мечте, из которой и рождалась кипучая энергия преображения, что-то безнадежно сломалось. 

Казалось бы, всё ещё было почти также, почти… почти… Но словно надломленная, пусть и перевязанная, ветка уже не цветет как прежде, так и ткань «маме лошен» начала понемногу усыхать. И чувствуя это, Город пытался усилить свой оберег, превратив его из простого звучания имени во что-то материальное. Вначале – в барельеф, который поселился в стенах здания, тоже носившего его имя, среди страниц, на которых в древних узорах букв жили слова, сказанные им.

Но этого было недостаточно. Язык, изгнанный из высоких кабинетов, с профессиональной сцены, а самое главное - из школы, продолжал своё печальное отступление. Но всё ещё жил на улицах и в домах, в колыбельных и шутках, тихом шепоте и громких песнях. И потому мысли о памятнике писателю, бродившей в головах её жителей, не хватало напора, чтобы воплотиться в бронзовую фигуру. Тем более что дел и добрых забот городу и его жителям хватало.

Он стремительно рос, прирастая домами и микрорайонами, цехами и заводами, школами и детсадами. 

В этих новых домах не было особой красоты или хотя бы индивидуальности, но они были согреты радостью новосёлов, плачем новорожденных и смехом подрастающих детей, спокойной уверенностью взрослых. Потому Город, хотя и не стал тем красавцем, что виделся когда-то в чертежах и планах задумывавших его архитекторов, не грустил об этом.