Дочь Водяного

Михаил молча расстегнул ворот рубахи и протянул мастеру отражений нож, подставляя открытую шею.

Он с самого начала знал, что для изготовления амальгамы помимо лунного серебра вместо ртути понадобится его кровь, но ведь он приехал в тундру, чтобы умереть и снова возродиться в статусе шамана ради тех, кого больше жизни любил. Он готовился к тому, что обитатели тонких миров в обмен на помощь заточат его в кишащий жуткими тварями душный и сырой каменный мешок, в сравнении с которым стылая постель в вечной мерзлоте показалась бы пуховой периной.

– Играй, – приказал Водяной.

Он вручил Михаилу его дудочку и повернулся к дочерям:

– Эй вы, селедки безмозглые, свербигузки * божевольные! * Хватит зубы полоскать, пора и делом заняться. И этого мохнатого бездельника сюда гоните! – указал он перепончатой рукой на Семаргла.

Едва только Михаил завел мокшанский весенний наигрыш, русалки-ведявы побросали свои гребни, оправили рубахи, из-под которых выглядывали то ли стройные ножки, то ли рыбьи хвосты, и закружились в хороводе. Перед Водяным появилась гигантская форма, возле которой снопом живого огня парил Семаргл. Пламя, стекающее с его крыл, словно в жерле вулкана, плавило, превращая в послушную стеклянную массу, кварц и делая податливым фульгурит. Водяной достал полую трубку и, раздувшись, точно самец бычьей лягушки в брачный период, начал выдувать гигантский стеклянный пузырь.

Михаил продолжал играть, варьируя незатейливую мелодию, ускоряя темп и включая новые напевы, подобно тому, как в раскаленную поверхность будущего зеркала Водяной терпеливо вплетал похожий на окаменевшую молнию фульгурит. Пляска русалок в такт музыке становилась более стремительной, движения экстатическими и призывными. Постепенно затянутое легкими прозрачными облачками небо прояснилось, и оттуда прямо на почти готовую стеклянную колбу, которой предстояло стать зеркалом, упал серебряный луч лунного света, равномерно растекаясь по поверхности.

Кровь хлынула в колбу, смешиваясь с лунным серебром в магической амальгаме, возникшей из добровольной жертвы. При этом сам Михаил непостижимым образом продолжал играть, глядя на то, как его тело бьется в конвульсиях.