Все дороги ведут в Сад (черновик)

И она сорвалась в бег, лихорадочно проверяя весь заснеженный пятачок, пытаясь найти врата, которые, возможно, просто передвинулись. Или их упустили. Или что-то еще. Что-то. Еще.

Лиса что-то говорила, но она еще не слышала — в ушах шумело, как шумят выловленные из воды ракушки. Ярик и остальные все ещё были там.

Пожалуйста. Пожалуйста. Она не могла позволить себе столь грандиозного провала. Она не хотела терять больше никого.

Рассвет близился. Сердце в груди жгло.

Не стоило. Не стоило привязываться. Зачем?

Нет.

Сдаются только трусы.

Внутри нее все еще зияла бездна на месте привычного маятника, слабость все еще сковывала тело, а руки и голова болезненно пульсировали, однако она все еще могла что-то сделать. Затея не самая блестящая, но ведьма начала петь. Не сказать, что она на что-то рассчитывала. Она не совсем понимала, как работал ее голос или чем было то, что откликалось на ее песни. Что она вызывала, с кем она говорила, почему ее не касалась серебрянка, сколько бы раз она не лезла к заболевшим — вопросы из детства без ответа.

Она лишь знала, что было что-то большее, нечто великое, что с легким интересом слушало ее и откликалось, по настроению.

И сейчас она до этого чего-то не могла достучаться, потому что попытка дотянуться до этой силы и попросить провести к Ярику железной рукой скручивала внутренности, пока Лиля с криком не упала коленями на серый лед.

— Сдурела выпендриваться в своем состоянии! — Лиса трясла ее за плечи, но это было неважно.

Лиля снова пела, в этот раз — просила провести к Артему, и снова — боль.

И ничего вокруг, никакого ответа. Будто она — обычный человек, а не наследие матери, которой никогда не знала. Матери, которая согласилась доносить до срока только из-за уговоров отца. Только из-за обещания, что дочь она никогда не увидит. Ни дочь, ни второго, кто её породил. Породил, взрастил и умер.

— Имбецилка, тебя же слышно, по наши души явится Хозяйка!

Но Лиля не прекращала — она звала Жанну, а над рекой выл ветер и шуршали крики нечисти, которых она не слышала из-за шума в ушах.

Вдалеке зарозовел краешек неба, и это выглядело как приговор. Время кончилось, и Лиля беспомощно смолкла.

Ей снова было одиннадцать. Она снова стояла в тёмной квартире с умирающим отцом и понимала, что ничем не может отбить приближающуюся к близкому смерть. Кулаки побелели от силы, с которой она вцепилась в одежду, чтобы лицо не выдало насколько внутри было больно.

В настоящем, внутри было ядовито пусто.