Тайна шести подков

Напротив двери стоял туалетный столик с потускневшим от времени зеркалом, к нему был приставлен стул, со спинки которого свисало алоеперьевое боа. По обе стороны от прохода разместились две пружинные кровати: одна обычная, и другая – чуть поменьше.

Ответ на то, кому принадлежала маленькая кровать, отыскался сразу же: над туалетным столиком, среди угольных рисунков, висел большой красно-желтый плакат. На нем было изображено нечто странное, лишь отдаленно похожее на человека; кричащие подписи призывали всех и каждого лицезреть «Уникальнейшее зрелище, равного которому нет во всем мире!Существо, вышедшее прямиком из страны снов и страшных сказок – ужасно-прекрасного и кошмарно-замечательного Поразительного Прыгуна, мальчика-блоху».

Джон нахмурился. Поразительный Прыгун… Он помнил это прозвище: братья рассказывали ему о мальчике-блохе из Фли, когда он только появился в цирке, но увидеть его своими глазами констеблю так и не довелось.

– Что же с тобой стало? – пробормотал Джон, глядя на плакат.

Вроде бы, мальчик-блоха сгинул тогда же, когда закрыли цирк.

Джон изо всех сил попытался вспомнить, что произошло с Поразительным Прыгуном, и не смог. Единственное, в чем он был уверен, что мальчик-блоха умер.

– А это еще что такое? – пробормотал младший констебль.

Плакат (как и большая часть зеркала под ним) был покрыт коричневыми брызгами. Одного взгляда Джону хватило, чтобы понять, что перед ним – засохшая кровь. Это место хранит еще одну мрачную тайну? Слишком много крови как для цирка…

Джон ковырнул одно из пятен и нечаянно проткнул пальцем дыру в плакате.

– Ну вот, – досадливо пробормотал констебль и вдруг понял, что за плакатом – пустота.

Констебль заглянул в дырку. Тайник! Подковырнув булавки, которыми плакат крепился к обоям, он отодвинул его в сторону.

В стене была проделана небольшая ниша, и в ней лежала потрепанная пухлая тетрадь в красной обложке с изображением блохи в кольце.Джон открыл тетрадь и прочитал: «Мариетта Лакур».

– Это же дневник! – понял констебль и сморщил лоб: матушка говорила, что читать чужие дневники – плохо, и так поступают только злыдни. «Ты же не хочешь быть злыднем?» – спросила она его как-то.

Джон не хотел быть злыднем, но беда в том, что он был уже кое-кем намного хуже обыденного злыдня. Он был полицейским констеблем на службе.

Найдя последнюю запись в дневнике, Джон начал читать, ощущая легкое покалывание совести, как от чесучей вязаной кофты.