Тайна шести подков

Оказавшись на свободе, голова гимнаста с хлопком вновь приняла обычную форму. За ней последовали и плечи, которые кто-то перед этим словно скомкал, а затем и остальное тело.

Выбравшись из трубы, Тоффини потянулся, беззвучно вправил суставы и поклонился, уперев лицо в манеж.

Труффо поаплодировал, но Бетти Грю считал номер пока что скучным и неинтересным, о чем он тут же сообщил. А затем добавил:

– Пролезть через трубы каждый дурак может! – провозгласил клоун. – Но только Гуттаперчивый Тоффини может пролезть через раскаленные трубы! Или он не сможет? Узнаем всего через несколько секунд!

Где-то на мостках под куполом чиркнула спичка.

Загоревшись, она полетела вниз, даже не думая гаснуть, а в следующий миг сложенный под конструкцией из труб «хворост» в виде старой, щедро политой керосином и присыпанной химрастопкой разломанной мебели заполыхал. Огонь объял трубы. Всего за минуту жар в центре манежа стал таким, что даже у сидящих в зрительском зале Помпео и его громил на лицах выступил пот.

– Вперед, Тоффини! – велел Бетти Грю. – Покажи нашим зрителям гвоздь своего номера!

Никто в здравом уме и не подумал бы слушаться, но гимнаст явно собой не владел. Как и Невероятный Бабул, он был в полной власти безумного клоуна.

Гуттаперчивый Тоффини повел шеей, разминая ее, потянулся, отвесил очередной поклон и сорвался с места. За пару футов от ближайшего раструба он оттолкнулся ногами и прыгнул вперед, ныряя в железную проклепанную горловину.

Гимнаст скрылся из виду.

А трубы меж тем уже начали краснеть.

Тоффини полз, выбирался наружу, забирался в очередной раструб. Всю конструкцию затянула собой туча дыма. Путь через каждую новую трубу занимал у циркача все больше времени, а затем он вдруг попросту исчез. К музыке добавилось тиканье часов, а гимнаст все не появлялся.

– Эй, ты где, Тоффини?! – крикнул Бетти Грю. – Не заснул там, случайно?

Ответом ему стал полный боли крик, раздавшийся из какой-то трубы.

В зале повис тошнотворный запах паленого мяса.

А затем Тоффини показался. Обожженный, с вплавленным в кожу трико и лопающимися пузырями на лице, он выбрался на манеж. Губы его по-прежнему были растянуты в улыбке, а глаза не мигали. Пошатываясь и спотыкаясь, гимнаст залез в очередную трубу и продолжил карабкаться по ней. Железный рукав раскалился так сильно, что побелел, его облизывали языки пламени. Безумные крики изнутри уже не стихали. Казалось, гимнаст так и останется в этой ужасной печи.