Ловушка на ловца

– Сейчас она сгорит, а этот чертов маг, свободно пролетит сквозь брешь. Ему всегда нужен смертник, который своим телом прокладывает ему дорогу. И, может быть, Лариса сейчас оговорила себя. И заставил ее это сделать эльфийский красавчик»?

Так хотелось в это верить. Принять такой расклад, конечно легче, чем согласиться, что тебя все предали, и целый год водили за нос.

Еще секунда и Лариска сгорит. А если бы это была Жизель? Что бы я сделал тогда? Жизнь за белую и черную даму? Как это пафосно и вульгарно! Глупо спасать того, кто тебя предал.

Лариска сама во всем виновата.

Я не понял, когда принял решение. Я еще плыл в океане своих сомнений, но одновременно, с разбега, уже прыгнул в окно, хватая Лариску, отворачивая ее от огненной стены, загораживая ее своим телом.

Я ожидал, что вспыхнет моя спина, что я закричу, словно птица счастья, как следом за мной, сжимая в руках мои мгновенно обуглившиеся кости, выпадет и Лариска.

И моя смерть, может быть, даст Ларисе шанс. Мы оба не умеем летать, но переломанные кости срастаются.

И, кроме того, маг не сможет последовать за нами. Ловушка захлопнется. Нектарьевич непременно найдет этого урода и уроет его. Моя смерть не будет напрасной! Баорги пусть останутся в своем аду! Никто не сможет больше меня разозлить. Никто и никогда!

В спину действительно что-то ударило. И я закричал больше от ужаса, чем от боли. Мне казалось, что в меня впечатался огромный кельтский крест, пылающий, точно вечный огонь. Значит, я был прав! Спасения для меня уже не будет!

Кажется, я заплакал.

Не знаю, от напряжения ли, или от бессилия. В те мгновения мне было на это наплевать.

И вдруг я почувствовал, как моих губ коснулись Ларкины губы: «Спасибо». Это слово было похоже на шелест крыльев бабочки, на полет семечка одуванчика. Это было даже и не слово, а дуновение ветерка.

А потом пришла боль. Страшная, мучительная. Я понимал, что сгораю, что умру еще в воздухе, что я никогда уже не коснусь земли.

Но я знал, что не мог поступить иначе. Просто не мог, и все. Все мои мысли, вечное взвешивание всего на внутренних весах, не помешали мне совершить единственный поступок в своей жизни.

Я не злился на судьбу, я испытывал лишь боль, я весь превратился в крик. А еще я разжал пальцы, чтобы пламя, пожирающее меня, не перекинулось бы на Ларису.

Оставались последние мгновения жизни.

«Прости меня, бог». – это все, что я смог выдавить из себя. Не знаю, прокричал ли я эти слова, или они простучали в моем мозгу.

Это было уже не важно.