Слуга отречения

Ещё не видимые обычным глазом потоки сил отпущенной на свободу стихии, — золотистые гейзеры, фонтаны нерождённого огня, — начали меркнуть и бесследно исчезать, втягиваться в неё, как вода втягивается в морскую губку, а потом очертания рыжего лиса задрожали, пошли мелкой беспокойной рябью и стали покрываться глубокими чёрными трещинами...

Милис приоткрыла склеенный кровью рот и глухо закашлялась, наблюдая, как призрачная воздушная волна подбрасывает тускнеющее, тлеющее, словно лепесток затухающего пламени, оранжевое пятно высоко в воздух, а потом, кувыркая, стремительно тащит его куда-то в сторону бушующего совсем рядом со станцией океана.

— Воис-стину... sublata causa... tollitur morbus, — хрипло прошептала она, не замечая тёмных дымящихся струек, бегущих из надорванных губ. — О да... уничтожь причину, и исчезнет проблема... истинно так...

Милис прикрыла лицо когтистыми лапами, и её захлёбывающийся кашель внезапно перешёл в надрывный, задыхающийся смех, подвывающий, утробный и надсадный, словно собачий лай.

— Она сильно ранила тебя? — послышалось рядом.

Всё ещё продолжая смеяться, Милис наконец оторвала взгляд от горизонта и с трудом обернулась. Сегун стоял над ней, протягивая покрытую глянцевито блестящей драконьей чешуёй жилистую руку. Его сероватые, будто бы стальные губы подрагивали на вытянутых обнажённых клыках; из раздувающихся трепещущих ноздрей вылетали крошечные снопы мелких искр. Под похожими на извивающихся мохнатых гусениц бровями тускло мерцали, обведённые чёрным, словно бы два только что вынутых из костра угля.

— Пус-с-стяки... — Милис выпустила раздвоенный чёрный язык, и косы на её голове зашевелились, как живые. — Мне жаль, что не смогла помочь тебе... Хаук самоубийца, — круглые немигающие зелёные глаза с вертикальным зрачком на миг вспыхнули алым. — Он уже не выживет, кобэс-сими. Лишает нас работы...

— Мы возвращаемся в Цитадель, — сказал Правитель. — Здесь нам больше нечего делать. Один из тэнгу убит...

***

— Они уходят, Диана, — Навид скрестил покрытые до самых плеч кровью лапы поверх хитиновых грудных пластин и подошёл ближе, переступая через разбросанные по берегу обломки деревянных лодок и по щиколотку утопая в песке.

Его фигура на мгновение расплылась в воздухе, постепенно вновь приобретая человеческие черты. Длинный извилистый шрам тянулся через перебитый нос вниз по широкой щетинистой скуле; чёрные, как вороново крыло, кудрявые волосы казались почти бесцветными от осевшей на них пыли и водяных брызг.