Лихорадка Пифона

Володя поковырял в подозрительных местах пальцем.

— Не трогай, — крикнул шаман. — Это фонарь для прохода. Горит только там.

Карадун перекинул через плечо лук-самострел, взял в руки фонарь.

— Пошли, — сказал он.

Странным образом так получалось, что чем более уверенно чувствовал себя шаман, тем большее волнение испытывали все остальные. Поэтому двигались молча. Карадун выдернул копье из центра каменного круга возле скалы и начал вслух отсчитывать шаги в нужном направлении. Наконец, он остановился. В сгущающихся сумерках никакой совы видно не было.

— Может, обычным армейским посветить? — спросил Володя.

— Нет. Нельзя. Если сова испугается, проход закроется. Буду кидать копье, — сказал Карадун.

— В какую сторону, любопытно? — очнулась язва Элис.

— Вперед, — сказал шаман, причем вовсе не Элис, а как бы самому себе. — Вверх, — еще более уверенно и громко произнес он.

После этих слов копье полетело к вершине холма и во что-то там воткнулось. Из-за темноты это было слышно, но не видно. Все осторожно пошли на звук.

— Тихо, — уже уверенным и властным голосом приказал шаман. — Как фонарь станет красным, всем остановиться, встать за мной и идти шаг в шаг.

Тишина и так была мертвой, особенно после того как загорелся фонарь, но сейчас она стала тревожной, такой, от которой холодеет сердце, а тело покрывается испариной.

Из-под ног шамана с гуканьем вылетела сова. Он остановился. Сова села ему на плечо. Фонарь горел ярким красным глазом. Из темноты к путешественникам приближалось круглое белое облако. Оно клубилось, дышало, выкатывая из центра новые белые волны.

— Это проход, — сказал шаман и бросил вдоль выстроенной шеренги веревку. — Держитесь крепко! — приказал он и шагнул внутрь облака.

Веревка натянулась, так как Рой, идущий за шаманом, затормозил, ему было не по себе от этого облака, ожившей совы и горевшего от ничего фонаря.

— Иди уж, — толкнула его в спину Элис.

Рой шагнул в белый дым, а за ним прошли все остальные. Внутри прохода ничего не было видно, даже впередиидущего. Все путники боялись потеряться в беспросветной молочной бездне и крепко, до боли, сжимали веревку. Шли очень долго, казалось, вечность.