Доктор Шифр

А может, она была одной из них?

Многослойная геометрическая инсталляция Даниила тоже пришла в движение. Она медленно расползлась на множество фрагментов, словно модель, которую разобрали сразу после сборки.

Треугольник, квадрат, параллелограмм и другие фигуры, из которых состояло творение пророка, теперь плавали внутри сферы, словно рыбки в аквариуме. В их размеренных, на первый взгляд случайных траекториях угадывалась некая упорядоченность. И тогда Волошин понял, что превращение завершено.

Джинн выпущен из бутылки.

— Здравствуй, Андрей, — вторя его догадке, прозвучал в голове голос.

Это случилось внезапно, как выстрел стартового пистолета. Андрей не понял, откуда исходили звуки, зато возникло стойкое, не слишком утешительное ощущение: всё подходит к концу. Он завершал свой многолетний квест, и голос из ниоткуда — как щелчок, с которым захлопнулась дверь в камеру смертников.

Волошин помолчал, наблюдая за течением геометрических фигур, затем спросил:

— Медиана?

— Да.

— Я пришел. Зачем ты меня звала?

— Твое появление здесь обусловлено не моим желанием, а твоим предназначением.

— Расписана кем?

— Мной.

Андрей проследил, как небольшой треугольник подплыл к границе сферы, уткнулся в ее стенку и, отпружинив, продрейфовал в обратном направлении, слегка сменив траекторию.

— Стало быть, все накопившиеся за последние годы вопросы я могу адресовать лично тебе?

— Ты получишь столько ответов, сколько тебе нужно.

— У меня очень много вопросов.

— Во времени мы не ограничены. Здесь время вообще не имеет силы.

— Ну хорошо, — Андрей поерзал на рюкзаке, усаживаясь поудобнее. — Тогда начнем с детства. Перед тем, как погибли мои брат и отец, я… я пожелал им смерти. Очень искренне. А потом почувствовал, как с меня сошла некая сила. Что это было? Я убил своих родных?

Ответ Медианы последовал незамедлительно, без малейших провисаний:

— Нет.

— Другими словами…

— Они погибли потому, что должны были.

Андрей провел языком по губам, прислушиваясь, какие эмоции вызвал в нем первый ответ бога. Он не почувствовал ничего.

— Но почему Петр? Ему так многое было дано, он мог стать кем угодно.

— Петр не мог стать никем.