Доктор Шифр

Должна остаться тонкая, хрупкая нить, связующая наш мир и измерение, в котором Андрей до недавнего времени столь успешно играл в бога. Но ничего не происходило, повторного рывка в «пространство здоровья» не случилось.

Потому что никакого измерения между Андреем и его дедом больше не существовало. Уничтожив колесо, «теневолк» удалил из уравнения ключевой компонент, саму суть буферной зоны между жизнью и смертью, — лишил Волошина его главного инструмента целительства.

Молодой человек понял, что неизведанная сила грубым вмешательством сковала ему руки, а деда оставила без шансов на спасение.

И тем не менее он продолжал попытки. Снова и снова поднимал ладони над утопавшими в беспросветном тумане легкими старика, тщась возродить «пространство здоровья» силой своей воли. Андрей всегда был тем, кто продолжит поливать цветок жизни даже во вспышке ядерного взрыва.

Но к излету ночи он сдался.

В рассветных сумерках Волошин понял, что потерпел поражение.

И тогда тяжелые слезы охотно хлынули из глаз, будто ждали своего часа несколько десятилетий.

Резкие, глубокие судороги охватили тело Андрея. Он больше не мог и не хотел сдерживать себя — и разрыдался, как те, кому остается уповать лишь на Бога.

— Я не могу… — давился словами Волошин. — Дед, прости… Не получается. Ничего не получается.

Андрей катался по полу, и рвал свою одежду, и рвал свою душу. Он клял себя за беспомощность — и тех богов, что сделали его всесильным, а затем показали, что это не так. Он исцелил так много людей, а самого дорогого — не смог.

Зачем тогда всё? Чему его хотел научить некто, вонзивший нож в самое уязвимое место, — тому, что Андрей не бог? Что он не ровня тем, кто наделил его даром исцелять? Что за легкомысленное и алчное расточительство талантов придется платить?

Десятки сложных, угнетающих вопросов каруселью вращались в голове. Вот только Волошину уже не было никакого дела до шарад. Оказавшись лицом к лицу с собственной беспомощностью, он обнаружил истинную цену себе и своему «дару».

Она приблизительно равнялась нулю.

Утром состояние деда ухудшилось. Дыша резко, прерывисто, он смотрел в потолок уже ничего не видящими глазами, слабо повторяя лишь одно слово:

— Андрей… Андрей… Андрей…

Он больше не мог пить, и Андрей с матерью обмачивали ему рот влажной марлей. Два часа спустя тонкие губы потрескались, иссохли, а потом свернулись, обнажая зубные протезы. Бледное лицо обратилось черепом, обтянутым тончайшим слоем кожи. В распахнутых глазах не осталось осознанности.