Царевна-лягушка для герпетолога

Мыслила ли я, рассказывая ученикам на примере оперы Глюка миф об Орфее, что сама когда-нибудь пройду дорогой древнегреческого певца? Жалко, что местные фурии, безобразия которых не решилась бы передать самая буйная фантазия театральных художников, никак не желали успокаиваться. Закручиваясь вокруг нас черным вихрем вроде поземки ядерной зимы, они продолжали свои пляски гнева между мертвых деревьев, похожих даже не на обгоревшие стволы, а на неожиданно обретшие плоть причудливые тени.

Впрочем, вся эта мрачная и неприглядная изнанка, где скрывают все неудачные стыки и кривые швы, была соткана из теней, существующих помимо предметов.

Эти чудовищные симулякры не прикрывались нарядными обертками, противопоставляя бытию свое ничто лишь ради искажения смысла и обесценивания сути. И этот мир мечтал прорваться наружу, заполнить собой все, поскольку, как любая черная дыра, он умел только поглощать и искажать, ничего не давая. Оставалось лишь пожалеть, что мы, как скоморохи из былины Кривополеновой, не можем своей игрой сжечь здесь все и повергнуть в прах.

– Скажи, Маш, спасибо, что нам хватает сил на обогрев, – в ответ на мое еле слышное замечание улыбнулся натруженными губами Лева. – Да и наговорные рубахи деда Овтая с оберегами чего-то да стоят.

– Так вот в чем дело, – с явным облегчением кивнул Иван. – А я голову ломал, за счет чего мы тут еще не окочурились от холода. Здесь же ниже минус сорока семи: я видел следы замерзшей ртути. По-хорошему тут, как в космосе, уже скафандр нужен.

Я невольно вспомнила о Василисе, которая во всех видениях упорно цеплялась за рубаху-исцельницу. Похоже, наговорная ткань защищала и ее. А еще я думала о том, что нас, как и тогда в лесу, согревают, поддерживая защитный купол, не только обереги. И даже не наши вторые сущности. Особенно когда нам с Левой приходилось буквально драться за право сменить друг друга. Он считал себя мужчиной, почти что шаманом. Пытался подставить плечо. Хотя я даже во мраке различала, как его лицо из просто бледного становится восковым, как хрипит надорванная грудь и пузырится на губах кровь.

Себя я не видела, но тоже ощущала во рту тревожный солоноватый вкус.

Иван смотрел на нас поочередно и вместе и только хмурил брови, готовый поддержать или, если песня прервется, вступить с порождениями Нави в смертельный бой.

– Надо было мне тоже музыкой заниматься, – с горечью вздохнул он, пока Лева, переводя дух, буквально повис у него на плечах.