Щуки в море

Машину в каком-то дворе оставили, ключи на сиденье бросили и дверь захлопнули. Сжечь, понятно, было бы надёжнее, но денег нет Погосяну этому заплатить.

— Мы его и так подставили, — скривилась Алина. — Мало того, что машину непонятно когда найдут, так ещё и примерять на него соучастие в мокром деле начнут, это уж «без почему».

— Вот пусть на своей шкуре почувствует, что такое быть несправедливо обвинённым! — Ната очень тяжело переживала смерть Регины Аскольдовны и была дико зла на Погосяна, равно как и на других фигурантов дела её внука.

— Кинуть ему, что ли, записку под дверь? Написать, где машина? — размышлял Виктор. — Чёрт, безоружная женщина всё-таки! — ему было явно не по себе. — Мы, получается, не лучше…

— Нет, мы – лучше! Потому что рискуем сами, а не ломаем со сладострастием человеческие судьбы из-под безопасного государева крыла, — Артур встал и выпрямился, будто выступая в римском сенате. — И не «безоружная», кстати! Её оружие – вся государственная машина. «Трусливый суд убьёт законом, но тот, кто смел, – мечом!»[17]

— Судье при вынесении приговоров надлежит, образно выражаясь, стоять с петлёй на шее[18], — добавила Алина.

— Косте бы ещё помочь, — прервала античных ораторов Ната, возвращая разговор из смерти к возрождению жизни. — Хотя бы ему, потому что Мхитару мы ничем помочь не можем. Записка, говоришь? — она посмотрела на Виктора. — Я не Погосяна имею в виду.

* * *

Подойдя к своей машине, Хачатур Паруйрович обнаружил под «дворником» уже изрядно намокший конверт.

Номера, что ли, сняли, выкуп хотят? Нет, машина была в полном порядке, но всё равно конверту следовало уделить внимание. Предприниматель родом из «святых девяностых» чётко осознавал – как бы он ни отреагировал потом на сигнал неизвестно откуда, принять этот сигнал всё равно надо.

Он ожидал чего угодно – угроз, шантажа, да даже просто просьбы о деньгах, но только не этого. Наклеенные на лист бумаги буквы, вырезанные из газеты, расплывались перед глазами, и ему даже пришлось надеть очки, чтобы прочитать послание:

«Верейкина на вашей совести.

Постарайтесь, чтобы на ней не оказался Евменьев. Вы же Хачатур, а не Мататур!»[19]

Хачатур Паруйрович грустно рассмеялся. Надо же, и русские нахватались армянских слов! Послание-то составлял явно русский. А кто такой Евменьев? Ах да, Костя Евменьев, которого тогда закатали на семь лет за бедного Махо. «Несправедливо всё-таки, признаю», — размышлял предприниматель.