Пятнадцать рассветов

— Представляю, как ты будешь рад её увидеть, да Крошик? — прорычала она в морду коту, подхватив его ладонями под пухлые щёки, — как ты будешь ра-а-ад!

За это время Андрей уже собрался и в коридоре хлопнула входная дверь.

— Сегодня воскресенье! — запоздало крикнула Таня вслед. Посмотрела в прищуренные глаза довольного кота, — сегодня же воскресенье...

— Быстро ты, — ухмыльнулась Анжела, передавая шлем в руки. — Готов?

— Ты точно узнала, что это он?

— Точнее некуда, — женщина покрутила регулятор газа и мотор мотоцикла заревел громче.

— Позволишь мне посмотреть? Я люблю наблюдать, как ты это делаешь...

Андрей молча сел за спину красотки в кожаном костюме. Мотор заревел и мотоцикл рванул с места.

К сумеркам они добрались по трассе до деревни со смешным названием «Караси». Мотоцикл было решено оставить у забора заброшенного дома.

— Он живёт на крайней улице, — сказала Анжела снимая шлем. — От него смердит её страхом.

Андрей молча слез с сидения и размял плечи.

— Не разочаруй меня, — пропела Анжела, растворяясь в сумерках.

Следом, едва заметной тенью скользнул и её спутник.

«Паша, Пашенька», — так мать его называла. «Пашенька» и тыкала недокуренной сигаретой в плечо, под майкой. Там не видно. «Сходи за пивом, Пашенька». Сходил. И не только за пивом. За крысиным ядом тоже сходил. Сдохла старая, изблевала его имя и сдохла. Никто не искал. Все знали её, как Аньку-шалаву. Думали, уехала с хахалем, а сыночка оставила. Да и что? Сыночку восемнадцатый годок тогда пошёл, диагноз поставили.

Шизофрения без психоза. Теперь-то что? Живёт Пашка-дурак в родных Карасиках. Руки — на месте, кому надо — поможет, никому не откажет. Лишь бы платили, да платили.

О прочем лучше никому не знать. Пашка — не дурак, гадить в родной деревне незачем. Всё интересное происходит в другом месте. Подальше, чтоб никто не заподозрил. И девка та, ох и сладкая девка. Жалко нельзя от неё было кусочек отщипнуть. Заподозрят сразу. А теперь она где? Пусть подыхает, как мать, такая же наглая. Не вырастет из неё такая же шлюха.

Умрёт чистой, как первый снег. Даже одолжение ей сделал.

Павел повёл широкими плечами. Здесь, дома, под навесом и висящим низко желтым фонарём была его мастерская. Инструмент здесь и стол столярный. К этому делу, как говорится, приучены. К труду.

Жил один, даже собаки не завёл. На что ему эти твари? Шумные, наглые! С каким удовольствием он расправлялся с ними там, далеко.

Ни к чему-у-у-у.

— У-у-у-у, — провыл Павел в полумрак, и улыбнулся.