ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда

Они бросают народу опилочную горбушку в день, а сами жрут, как белогвардейские помещики. В Смольном расстреляли повара за то, что подал остывший жульон. Развесили на каждом заборе агитацию, скрывая бумагой свое гнилое нутро. Но эти бумажки для нас, для простых людей. А себе они печатают вот что: «список блюд к обеду на индивидуальные персоны». Вот число, товарищи, — пятое декабря. Вспомните, сколько погибло в те дни от недостатков питания! Они же в это время насыщались парижскими винами. Глядите на список!

— Дай-ка мне.

Подозрительно спокойный участковый забрал меню, а мы навели стволы на людей, собравшихся во дворе.

Шибко занесло, видать, обличителя ленинградского партактива, если не заметил он патрулей и синюю фуражку НКВД. Тоже мне — парашютист-вредитель…

— Жульон, значит, повар не согрел?

Участковый встряхнул список яств.

— Сам печатал?

Задержанный молчал.

— Значит, сам. Читай, гадина.

Лунин вытащил наган и агитатор, дрожа подбородком, захлюпал:

— На первое суп грибной фрикасе в качестве горячего блюда и салат из свежих овощей…

Участковый ударил его в живот.

Я отвернулся. Хорошего в предстоящей сцене не было ничего, но и останавливать милиционера нельзя.

Меня сейчас интересовал совершенно другой человек. Он находился в толпе и  наверняка видел нас, однако сигнал дать не успел. Или успел, а напарник не увидел. В этом виде диверсий один говорит, а второй оценивает обстановку. Надо быстрей цеплять этого второго.

— Товарищ командир, мы агента живым не доведем, «милиция» с катушек едет!

Я оглянулся.

Участковый действительно «ехал». После каждого названного блюда он наносил удар "агитатору". Да, зря тот изобретал такой длинный список. Теперь «алиготе», «запеканка творожная с изюмом» и прочие изыски возвращалась пинком в ребра или крюком в голову.

Убьет или нет?

Но слабый, недоедающий Лунин таких сил не имел. Он очень быстро выдохся и, опершись на завиток фонарного столба, тяжело дышал, утирая мокрое лицо. Участкового бил озноб.

Посмотрев невидяще перед собой, он поднял револьвер.

И пришибленный народ утих совсем. «Сейчас расстреляет хромого», — читалось на их лицах. — «А с нами что будет?» Отметка в милиции, допрос, подозрение в пособничестве — и поведут хмурые автоматчики прямо в Большой дом*, где по слухам приговор выносит любой из старших следователей. Не зазвучит торжественное «суд идет», а хлопнет бумага по столу — и нет тебя «именем Советской Родины».