ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда

Это старый пикет — у нас другие литеры, — он шумно затопал обратно и крикнул в темноту:

— Горииванов! Глянь сюда, охранный пикет нашли.

Майор что-то буркнул и подошел, толкая перед собой Костю.

— Смотри, Волхов, это самый настоящий пост царской сторожевой линии. Можешь замерить, глаз даю, не больше двух «дэ» будет.

— А чего ты так уверен? — скривился тот, щелкая хромированным колесиком. — По-твоему, жандармы лучше нас работали?

Горииванов пожал плечами.

— Жандармы или нет, а двести лет опыта чего-то стоят.

Он поднес горящую спичку к битой эмали.

— Гарда и болотники, одиночные, со стороны Александро-Невской лавры. О! А это что?

Подошедший сзади Мальцев долго разглядывал изображение колеса, в котором спицами были электрические молнии,  и в раздумьи щелкнул ногтем по жестянке.

— Хрен его знает. Может, синодальная печать?

Сзади кто-то засмеялся:

— А зачем евреям подземная синагога?

Мальцев на удивление спокойно заметил:

— Ты, Ерохин, наглый и глупый. И если тебе повезет запомнить слово, в котором больше пяти букв, старайся ухватить его смысл.

Одако Ерохин не обиделся. Чуть ли не водя носом, он светил фонарем на «колесо», а потом сказал неуверенно:

— Надо у Горыныча спросить, видел как-то у него эти колесики.

— Ага! — Один из амбалов покрутил пальцем у виска. — Ты еще в «Скворечник»* пойди спроси — там профессора почище Горыныча найдутся.

Ерохин вздыбился:

— Да ты…

— Все, братцы, — капитан развел спорщиков, — через тридцать минут мы должны развернуться под сотым домом.

Впереди шла двойка «плутоновцев», потом Костя со своей «шарманкой», мы с Лиходеем за ними, а замыкал шествие «гопник». Горииванов и Мальцев постоянного места в колонне не имели, находясь в движении между парами.

Изредка Волхов останавливался, поднимая руку. Тогда все приседали, а Костя цеплял на голову черные наушники и водил перед собой искрящейся штуковиной.

Все это было чертовски занятно, только я никак не мог сориентироваться в мешанине «входящих данных». Приборы, тоннели, жестянки с церковными печатями имели для наших сопровождающих какое-то немалое значение. Я лишь двигался в общем русле, полагая, что все разъяснится по ходу пьесы. А вдруг, не приведи господь, придется действовать? Добра от этого будет не больше, чем, если бы посадили меня в штурманское кресло «братской могилы»**, велев прокладывать курс.