ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда

Желтый лист упал на плечо и вслед за его тихим шелестом раздался такой же тихий голос:

— Вам нехорошо, Андрей Антонович?

Да, Астра, мне плохо. Я люблю тебя и не могу в этом признаться. Ни тогда в лагере, ни тем более теперь в школе. И скажу ли когда-нибудь, не знаю. Уйму доводов можно подобрать, но главное в другом: ты, похожая на обычную ленинградскую девчонку, на самом деле, гостья из чудесного мира, где нет юрочек жуковых, войн и опечатанных дверей соседской квартиры. До безумия хочется взять твою руку и читать стихи о звездах, но все что я могу — это кряхтеть на скамье.

— Ты почему не на занятиях, Далматова?

Она тронула бугрившееся повязкой плечо.

— Больно?

— Да нет, нормально.

Принцесса, сев рядом, обронила в жесткой усмешке:

— Как же вас так угораздило на турнике?

Дернулось что-то внутри в безотчетном ожидании благодарности, и вот уж действительно: слово не воробей. Не шевелилось оно тихо, непойманное, а дзыньк с языка:

— Да это еще тогда, в лагере…

Астра растянула нить закушенных губ.

— Когда вы все успеваете, Андрей Антонович? Вас ведь как ветром снесло после того… как… Повязка слезла, кажется. Я поправлю.

И так она взглядом резанула, что я аж застыл. Даже в скоблящем нутро фильме про вампиров, в далеком двадцать восьмом году, не было таких страшных, постепенно меняющих цвет глаз. И там хоть держала мысль, что сидит за ширмой балаганщик Ёська, управляя стрекочущим кинопроектором, и вообще можно уйти, если дрейфишь. А здесь не убежишь из темного зала. Солнце, вот оно — близко, но еще ближе пламенеющие сталью глаза принцессы.

— Вы что, ребята, целуетесь, что ли?

Мы с Астрой обернулись.

— Тьфу-ты! Я их зову-кричу… Ну ты как, Саблин, живой?

Я вздохнул с улыбкой облегчения:

— Ты откуда взялась?

В темных лучах закрываемого облаком солнца упирала руки в боки Совета Полтавцева.

— Там нет уже, где брали, — хмыкнула Ветка и, нисколько не пугаясь страшно серых глаз, отчитала принцессу: — Ты чего это, Далматова, отцу-инструктору санпомощи толковой не можешь оказать.

— А чего было Юрочку трогать?

— А чего было Юрочке за моральное разложение кашу варить?

— Какое разложение?

— Да твое, с Саблиным!

— Мне Жуков сказал, что отец-инструктор устроил дебош.

— Да ты на рожу его смотрела хоть раз из глаз?! — уже орала Полтавцева, заставляя оглядываться редких прохожих.