ОСКОЛ. Особая Комендатура Ленинграда

Я донес его до санитарной машины и зачем-то проводил фургон к самым воротам, заглядывая в слепое дребезжащее окошко, хотя увидеть в нем чего-либо никак не мог.

Ребята из шифротдела обычно загружены сверх нормы, но я все-таки нашел их командира и объяснил ситуацию. Тот кивнул и снова обратился к своему подопечному, в котором я едва узнал спавшего на посту пожилого дядьку из рабочего батальона. Дядька трусился мелкой рябью, закрывал лицо руками и, ничего не добившись, шифровальщики заперли его в своем фургоне.

— Долбанулся мужик, — сочувственно бросил хромой подполковник, возглавляющий подмогу. — Услышал, как дверь ходуном… открыл, дубина, а там — половина кисляка с одной рукой ползёт.

Голос его был смутно знаком, хотя ни в армейской, ни в комендатурской жизни видеть хромого не доводилось. И голос этот вежливо поинтересовался, где, по моему мнению, находится медсестра Марвич — она же «подкидыш», человек, который сам ничего плохого не делает, но при его появлении оживают мертвецы и в наш мир проходят незваные гости — ОРВЕРы.

Я проверял карманы в поисках портрета-ориентира на «подкидыша», розданного всему личному составу перед поиском, только сейчас осознав, что это и есть Таня Марвич, которую ищет ОСКОЛ. Оглянулся, припоминая, что положил портрет в полевую сумку. Хромоногий «подпол» хмыкнул, поинтересовался «не забыл ли я чего», и я подумал, что веревочка, протянувшаяся из тяжелого детства в ОСОАВИАХИМовский лагерь, дохлестнула и сюда, в нынешнее время. И с Евграфом Еремеевичем Полюдовым, который ловил меня в двадцать четвертом, задержал в сороковом году и окончательно «накрыл» здесь, в бывшем блокадном эвакопункте, мне уже не развязаться никогда.

Глава 12. Поиск

— Вас, товарищ подполковник, и в могиле не забудешь!

Евграф кивнул и принялся ходить вокруг места, где лежала медсестра, с каждым оборотом сгущая лед вокруг себя. Это было схоже с первым предосенним холодком, кусающим пятки на балконе, куда ты раненько выскочил курнуть папиросу.

— Вот чего ты хамишь, Саблин? — прищурился Полюдов.

Я молчал. Через внешнее спокойствие начоперода пробивались сжатые в ярости кулаки, скрываемые неуместными восторгами по адресу местных пейзажей.

— Воздух какой, а?! Деревья, цветы — чудо просто, город-то без кустика, без елочки.