Учуруматхан

Наверное, точно так же чувствовали себя и девушки, с которыми я спал. Когда каждой клеточкой тела ощущаешь, как в твою грудь проникает то ли чья-то рука, то ли когтистая лапа, то ли щупальца. И как оно там ворочается, мнёт внутренности, иногда до тошноты выворачивая их, сжимает сердце, так что оно судорожно замирает без надежды снова начать биться. И шарит внутри, шарит, ищет что-то, ищет, ищет...

И как эта рука-лапа-щупальца находит то, что ей было надо, и выбирается обратно, крепко ухватив и унося с собой что-то необъяснимое и невидимое, но очень-очень важное; что-то такое, без чего дальнейшая твоя жизнь будет хоть и чуточку, но другой, не такой, как прежде.

И как эти щупальца возвращаются потом за новой порцией. Пока это таинственное «что-то» внутри тебя полностью не иссякнет.

Спасло меня только то, что за все эти годы я научился просыпаться по желанию, усилием воли. Сев на диване, я нашарил на столе спички и зажёг свечу. Руки мои тряслись так сильно, что я едва её не опрокинул. Потом я хотел закурить, но никак не мог совладать с пальцами, чтобы достать сигарету.

Перед моими глазами всё ещё стояли берег моря, багровый свет и клубящаяся над всем этим туча. Наконец я кое-как закурил и посмотрел на свои дрожащие ладони — что же с ними такое стряслось?! И тут только я заметил это.

Я вдруг понял, что вижу сквозь свою левую ладонь. Очень смутно, но вижу — и стол, и окно, и свечу... свечу лучше всего. Ладонь не стала прозрачной и она не начала пропускать свет — тень её ничем не отличалась от тени правой ладони.

Но огонёк свечи я видел отчётливо. И ещё... я продолжал видеть этот проклятый берег моря.

Прямо в моей руке, сквозь кожу и след от старого пореза — видел и море, и тела животных. Я понял — почувствовал! — что если и дальше буду смотреть туда, то эта местность снова притянет меня, как во сне. Утащит к себе, и оттуда я уже не вернусь.

И тогда я сел и записал это всё. Записал только для того, чтобы не уснуть. Чудеса с рукой прекратились очень быстро, часа через полтора. Ладонь постепенно сделалась обычной, сколько бы я на неё ни смотрел.

Ни свеча, ни, тем более, остальные предметы сквозь неё больше не просвечивали.

Что же сделал со мной тот треугольный выступ белого камня, которого я в детстве коснулся рукой? И именно левой ладонью. И что сделал он с Чингизом, который и вовсе о него порезался? Что-то такое, чего он не пережил. Я не могу сказать, почему так получилось, но сегодня я вдруг понял, чтó этот белый выступ собой представлял.