Никаких собак

Михаил притворил дверь, накинул цепь так, чтобы на первый взгляд все казалось нормальным, и поднялся на один пролет вверх. Дальше только чердак. Туда лезть совсем не хотелось.

Он сел на ступеньку и сказал собаке:

– Располагайся. Конечно, не то что в квартире... – Вытянув ноги, Михаил усмехнулся: – Знаешь, я давненько не разговаривал ни с кем так долго. Спасибо за терпение.

Посмотрел на часы. Времени до половины шестого оставалось еще час с небольшим, и он, поставив еще один будильник, оперся плечом о стену, прикрыл глаза и пробормотал:

– Если что – буди, не стесняйся.

Собака вдруг лизнула его щеку и устроила голову на колене. Голова была тяжелой...

– Куда вам?

Михаил огляделся. Он сидел в машине, от которой, можно сказать, почти ничего не осталось. Грязные куски лобового стекла торчали в раме как давно не чищенные зубы, пластик торпеды был оплавлен и пробит в двух местах, от ремней безопасности остались одни лохмотья.

Рядом с ним сидела девушка. Сначала Михаил подумал, что это Лида, но когда она повернула к нему лицо – Михаил отшатнулся.

Лицо было раскрашено, как у аниматора на детском утреннике. Черное пятно на носу, под ним вертикальная черточка, делящая верхнюю губу надвое, точки, обозначающие усы, нелепые накладные уши...

Девушка коснулась его руки своей ладонью, спрятанной в мягкой пушистой варежке. На предплечье остался след – сиреневое пятно. Рядом возникло другое, третье...

Михаил посмотрел на руки. Задрал майку.

Пятна были повсюду.

– Куда вам? – снова раздался тот же голос.

– А где моя... собака?

– Твоя?! – спросила девушка рядом.

– Разве она ваша? – добавила водитель.

– Родители разве разрешили тебе завести собаку?

– Вы ведь даже не дали ей имя.

– Как я могу дать имя чужой собаке?! – вскричал Михаил, перебивая женщин, которые говорили вразнобой, так что ничего было не понять.

– Вот именно! – сказала водитель. – Так куда вам?

И нажала на гудок.

Михаил с трудом разлепил веки. Перед глазами словно поставили аквариум, и вода в нем была мутная.

Собака, подняв голову, ткнулась мокрым носом ему в подбородок.

– Да, сейчас... Прости. Пора.

Он выпрямился, пытаясь разогнуть позвоночник. Все тело протестовало против ночевки на холодных каменных ступенях. Нашел отмычку, повертел в плохо слушающихся пальцах. Осторожно потрогал ошейник. Три красных стекляшки на нем горели, словно в них были спрятаны светодиоды.

Вокруг стояла предутренняя тишина.