Можно ли обижать мальчиков (сокращённый вариант)

Может из-за того, что они находились не рядом со мной, а может чувствительность моя повышенная приходит в норму. Нос неприятные запахи почти не чувствует – адаптировался самым первым. Да и спина не так страдает от лежания на твёрдой кровати. Значит, права была Мария Степановна – нужно просто подождать и всё само собой образуется.

А вот и она вместе с Людочкой вошла в палату.

– Здравствуйте, Мария Степановна! Богатой будете! – первым произнёс я.

– Здравствуй, Слава! – удивлённо поздоровалась женщина, подходя ко мне.

– Как ты узнал, что это я – не спрашиваю. Скорее всего, Людмила сказала, что идёт за мной. А почему буду богатой? Может я уже миллионерша?

– Думал о вас только что. Вот почему! А миллионерши в больницах даже завотделениями не работают.

– Хм – логично! И что же ты обо мне надумал?

– Правы вы были. Чувствительность моя, похоже, уменьшается. Звуки уже не такие громкие, запахи не такие противные, спина меньше чешется. А вот кушать сильнее хочется. И пить тоже.

– Настоящий мужчина! – засмеялась Мария Степановна.

– Не успел проснуться, а кушать ему уже подавай. Кроме голода и жажды больше ничего не тревожит?

– Нет, больше ничего. С голосом только что-то не то. Я и не говорю толком, а то ли шепчу, то ли хриплю – сами слышите. А ко мне никто так и не пришёл?

– Слышу, слышу! – вот это у неё получилось. Прямо как в «Ну, погоди!». Даже интонации те же. – Открой рот и скажи: «А-а-а-а!» Я посмотрю.

– А-а-а-а! – просипел я.

– Так. Ну, кроме небольшого обезвоживания я ничего не вижу.

Восстановишь водный баланс – и всё пройдёт. – услышал я диагноз врача после осмотра. – А чувствительность сейчас проверим. Ты, Вячеслав, крепко зажмурь глаза. Сделал?

Я кивнул головой.

– А ты, Люда, включи вон тот светильник! – указала рукой врач. – И будь готова его сразу выключить.

Послышались удаляющиеся шаги медсестры и щелчок выключателя.

– Ну как – ничего не беспокоит?

Поняв, что Мария Степановна спрашивает меня, я покачал головой.

– Хорошо! А теперь, Слава, медленно открывай глаза и говори мне, что ты видишь.

Потихоньку, как и просили, разлепив веки, я уставился в ту же темноту, что была и раньше. Опять пришли мысли о слепоте, и сердце тревожно задёргалось в груди:

– Ничего не вижу.

То ли услышав отчаяние в моём ответе, то ли, углядев что-то на моём лице или в показаниях стоящих рядом приборов, Мария Степановна поспешила меня успокоить:

– Спокойнее, спокойнее, Славик! Всё будет хорошо! Сейчас я уберу свои руки от твоих глаз.