Солитариус

— Да куда же я от тебя денусь? Даже в будущем: сидишь себе, понимаешь, на обочине с жалкими цветочками, в которые всю душу вложила, грустишь, люди мимо проходят — и вдруг он. Как нарочно… Знаешь, а я специально велела Ване повесить на стену тот рисунок. «Он поёт в дождь, когда другие молчат», — так твой папа сказал…

Дрозд заморгал, смутно припоминая: «Нужная птица… Имя вот только грустное. Солитариус… Но зато как красиво. Нравится? Ну-ка, дунь вот сюда, в отверстие…»

Эхо давно прозвучавших слов свернулось в блестящую жемчужину и скользнуло по невидимой нитке куда-то в глубину, в Память.

Дрозд погладил Васю по плечу и направился в свою комнату. Оставалась ещё одна деталь, которую давным-давно нужно было исправить; сердце сжималось от чувства вины, но в то же время от предвкушения чего-то правильного, тёплого. Однако дорогу преградила мама. И опять были слёзы, извинения, оправдания, мама целовала его в щёки и в лоб, сбивчиво лепетала, что всё теперь будет хорошо, и уверяла, что совсем не сердится, только отчего-то очень расстраивалась, что Дрозд пропустил свой день рождения, потому что он ведь отсутствовал целый месяц…

Мягко отстранившись, он чмокнул маму в висок, вошёл в комнату, залез под кровать и извлёк на свет божий деревянную рамку с портретом отца.

Смахнул пыль…

«Прости. Не знаю, что на меня нашло».

…и поставил фотографию на тумбочку в изголовье.

* * *

А снег падал, чистый и белый, и люди в Приграничье заклеивали скотчем прохудившиеся рамы, закутывались в пледы, собирались у каминов, а Возводелы садились в тишине и зажигали свечи, бережно лелея ростки жизни внутри себя, чтобы всё работало и мир держался.

И мир держался, хоть это и было непросто, потому что ничего у него, у мира, никогда не получалось нормально. Таким, видно, уродился, нескладным и несуразным, с каким-то слишком частым сердцебиением, всем этим голубям, воробьям и синицам сродни, брат всех неудачников и одиночек, хотя они, конечно, и не догадывались об этом.

Но под этим снегом миру казалось, что в конечном итоге именно так и будет лучше всего — и пусть будут щели, чтобы их заделывали, и ошибки, чтобы их прощали.

Мир чистил пёрышки, с любопытством заглядывал сам в себя и бродил по улицам, приникая к окнам, за которыми томились люди, ещё не подозревающие, что они никогда не были одиноки.