Солитариус

В такие моменты самое горячее желание человека — немедленно провалиться в канализационный люк и чтобы кто-нибудь сострадательный задвинул крышку. Дрозд покраснел — краснел он всегда стремительно, кошмарными коровьими пятнами — и, делая много лишних движений руками, долго извинялся, уверенный, что расстроил бабушку на весь день. Она слушала, отвернувшись и перебирая букеты. Протянула ему самый пышный.

— Возьми так.

«Позорище, — подумал Дрозд, переступая с ноги на ногу.

Надеясь хоть как-то исправить положение, он выскреб из кошелька всю мелочь… Дурень. Цветочница посмотрела на него оскорблённой Фемидой и отрезала:

— Я не нищая.

Он поперхнулся всем, что собирался сказать, словно молотым перцем. Канализационный люк стал жизненно необходим. С гримасой приговорённого Дрозд взял цветы, и в тот же миг в луже, по которой он топтался, заплескались красные блики — это проснулся самодур-светофор.

Дрозд уже не видел, как Фемида оттаяла, сложила мозолистые ладошки на коленях и улыбнулась ему вослед, смаргивая навернувшиеся слёзы. Затылку его было неуютно, остановка ждала на той стороне, зелёный не собирался загораться ещё целых сорок три секунды, и ноги сами понесли Дрозда вниз по улице.

Лишь бы подальше от этого стыда.

Цветы жгли ладонь. Он не заслужил их, он не мог их касаться.

Стало совсем скверно, но тело действовало само по себе.

К счастью, проплывающим мимо зонтикам, портфелям и пальто не было дела до таинственных махинаций несимпатичного долговязого парня с пучком васильков и ромашек. Дрозд вытер руки о куртку, домчался до следующего перекрёстка, перебежал дорогу и запрыгнул в пыхтящий автобус.

Что-то маленькое, глупое и очень на него, Дрозда, злое металось внутри, долбя стены острым клювом и собираясь вызвать обрушение. Он стоял на задней площадке и, отвернувшись от остальных пассажиров, прижимался лицом к мутному стеклу. Терпел. Смотрел на неизбежно отстающий от автобуса город.

Город был стар чуть ли не с рождения: у него крошились зубы и кости, скрипели суставы и рвались сухожилия.