Солитариус

Но иначе никак не объяснить то, что им так понадобилась моя помощь…»

— Мальчик боится, что родители потеряют его. Ты и сам слышал. А старик… — девушка понизила голос. — Мне за него страшно. Кажется, он нарочно сбежал от семьи и вот-вот может решиться на… ужасное. А у него дома жена старенькая и дети, которые очень его любят.

Дрозд осторожно покосился на деда: тот скрючился на диване и весьма бездарно притворялся, что спит.

— Это он сам про них рассказал? Или ты его мысли тоже читаешь?

— Я просто не сомневаюсь.

Она прищурилась, и в её взгляде проступило нечто сродни снисходительному, полунасмешливому вызову, но суровые прозрачные глаза по-прежнему не вязались с новым, вылепленным для Приграничья лицом. Говорят, глаза у человека всегда остаются прежние, из настоящей жизни…

И Дрозд узнал её.

Глава IV. Когда тебя выбирают

Он часто думал: почему не существует специального названия для людей, которым стыдно поступать хорошо? Если оно и существовало, Дрозд не слышал о нём.

Разве ни у кого больше так не бывает? Когда сознание ясно видит то, что правильно, и всё существо рвётся к добру — помочь, обнять, проявить себя с лучшей стороны, исправиться — но рядом с этим воодушевлённым существом вдруг набухает, как клещ, кто-то жалкий, злой и одновременно застенчивый до безумия. И ему действительно стыдно — стыдно быть достойным, стыдно заслуживать чего-то. Как будто ты обязан оставаться на дне и предоставить другим священное право презирать или ненавидеть тебя.

Сейчас наступила именно такая минута. Маленький уродец, который до смерти испугался, что посмеет быть хорошим, в один миг возвёл перед Дроздом высоченную стену. И через неё было не перелезть.

— Вы ошиблись, — обречённо выдавил Дрозд, прекрасно понимая, что делает только хуже самому себе. — Я ничем не могу быть полезен.

И он попятился прочь от этих грустных глаз, от инвалидной коляски, от обёрнутых пледом ног, от книг, чайного сервиза, дырки в полу. От мальчика, который попытался удержать его за конец верёвки.

Схватив куртку, Дрозд выбежал на воздух. Душераздирающе заскрипели ворота, улица захлюпала под надетыми наспех, не зашнурованными ботинками. С осуждением крякали утки в парке.