Черное с белым не берите

Еще лучше было бы встретить бомжиху, той можно было бы отдать не только рюкзак, но и куртку: старую, но еще добротную, даже молния еще работала…

С бомжихами Марину на этот раз ждала неудача: ни единой не попалось, но вот один из привокзальных бомжей сидел на ящике возле торговых рядов с бутылкой в руке и словно кого-то поджидал.

– Вам, наверное, нужна закуска, – сказала Марина, подойдя к нему. – Вот, здесь целая сумка всего съедобного.

– С чего это вдруг так щедро? – с подозрительностью в голосе поинтересовался другой бомж, выныривая из-за прилавка.

– Это за упокой души моей матери, – прошептала Марина.

«И моей», – едва не добавила она, но сжала зубы и удержалась. Слез удержать она не смогла – они так и покатились по ее лицу.

– Вчера… были похороны.

И развернувшись, она ринулась от торговых рядов в сторону Волги, до которой от вокзала было рукой подать – всего каких-то 20 минут быстрого хода. Еще 15 было до моста: бросаться в воду с набережной смысла не имело.

Впрочем, и по мосту еще необходимо было сколько-то пройти.

– Я хочу умереть, – сказала она громко и четко, чтобы потусторонние силы, курировавшие загадочный талисман, услышали ее наверняка.

– В глубокой старости, – раздалось почти над самым ее ухом, и крепкие пальцы сжали ее плечо. – «Черное с белым не берите». Забыла главное правило?

Марина рванулась, силясь вырваться, но цепкие пальцы держали крепко.

– Ну, рассказывай, – сказал привокзальный бомж, потому как это был не кто иной как он. А если говорить еще конкретнее, то именно тот, к которому она 50 минут тому назад подходила, чтобы оставить на потрошение свой рюкзак.

– Мне… нельзя больше…жить, – громко прошептала Марина. – Я… я великая грешница. Я… убила свою родную мать…

– Так… А ты исповедовалась перед смертью? – строго спросил бомж, и глаза его мягко блеснули, отразив свет ближайшего фонаря.

Марина вынуждена была отрицательно покачать головой.

– Во-от, – укоризненно протянул странный бомж, подняв вверх указательный палец второй, то есть свободной руки. – Поэтому присаживайся здесь, рядом со мной и повествуй.

Он извлек, опять же свободной левой рукой (правой он продолжал держать Марину) из необъятного кармана плаща кусок сложенной вчетверо тонкой подложки под ламинат и, буквально силой опустив на него корпус Марины, сам уселся рядышком на газете.