Нехристь

Ты ведь из-за неё не можешь попасть домой — пусть и она из-за тебя не сможет. Только тебе после этого хуже станет — она решит, что это ты всё подстроил, и ещё сильнее лупить примется. Нет, надо чтобы она навсегда потерялась. Правильно?

Своим натренированным чутьём Крис внезапно уловил настрой лифтёра. Почти так же он угадывал смысл за бабушкиной деревенской белибердой — тогда речь оставалась неясной, зато намерения более менее расшифровывались. Сейчас же все слова были понятны, и всё же за ними словно на тоненькой верёвочке летал привязанным какой-то другой смысл — скрытый, спрятанный в непроницаемом облаке, и оттого явно не добрый.

Мальчик понял, что его снова пытаются обмануть. Но не как это обычно делали родители — они обманывали его как ребёнка — очень глупо, вроде как с историей про то, что нельзя корчить рожи, а то таким на всю жизнь и останешься. Сейчас его обманывали как взрослого — говоря правду, или уж, во всяком случае, наполовину правду.

Причин, по которым он всей душой хотел отомстить бабушке, хватало: за зуботычины, за крапиву, за угрозы, за кашу, за то, что как-то раз лечила его мерзкой мазью «Звёздочка», горчичниками и банками, за шерстяные носки и свитеры, которые она специально вязала ему из особо кусачих ниток, за то, что она никогда не называла его по имени и обзывала крысой, за то, что она его совсем не любит, и за многое, многое другое.

Но любое наказание со словом «навсегда» почему-то казалось слишком жестоким — даже для бабушки.

— Ну так что, наказываем твою каргу? — нетерпеливо переспросил лифтёр.

— Нет.

— Почему?!

— Я её сам накажу, когда вырасту.

— Не накажешь, — убеждённо проговорил мужчина. — Ты станешь взрослым и сильным, она — совсем старой и слабой. Ты её пожалеешь и простишь. Наказывать надо сейчас.

Крис задумался. Звучало дико: слишком трудно было поверить, что взрослый он простит бабушку. И всё же почему-то казалось, что на этот раз ему говорили правду. Неужели обиды удастся забыть? А потом в голову пришла совсем уж невероятная мысль: если он сможет простить бабушку спустя столько лет, за которые она точно сделает ему ещё уйму зла, то, получается, простить её прямо сейчас легче?

— Ты согласен?

— Нет.

— Ну что ж, — прошипел лифтёр, — если ты не желаешь покарать зло, значит ты сам — зло. А помогать злу мы не будем. Ты сгинешь в этом лифте, и о тебе больше никто никогда не вспомнит — даже родители!

А вот в это мальчик ни капельки не поверил. Мама и папа никогда его не забудут. И он обязательно к ним вернётся.