Сын льва

В самой трогательной и нежно форме он клялся в любви и привязанности, рассказывал о том, как ловкач кюре манипулировал его детскими страхами, объяснял, что случившееся было плодом тщательно построенного заговора, жертвами которого в равной степени пали Морис и Морель, а самое главное — выражал сожаление и сочувствие о судьбе приёмной матери, претерпевшей из-за него, Мореля, столько страданий и бед. Чета Миньо развила кипучую активность, и на два оставшихся года до совершеннолетия раскаявшийся блудный сын возвращён был французскими властями в приёмную семью, горевшую желанием — нет, не забыть прошлые страдания, это было бы невозможным, но хотя бы вырастить на их почве цветы счастливого будущего.

Морель был почтителен и смущён душой, трогательно заботился о матери, писал растроганные письма старшему брату, а всякий раз, когда отец приезжал из очередной командировки в короткий отпуск, буквально ходил за ним по пятам и заглядывал Морису в рот, перенимая мудрость и жизненный опыт этого тёртого-перетёртого судьбою человека.

В день своего восемнадцатилетия, когда Морис Миньо был в командировке, Морель убил Фелисьенн и Оже, приехавшего в родительский дом на праздник. Сперва он отрезал старшему брату обе ноги, потом тщательно перевязал получившийся человеческий обрубок и приковал его за руки к раскалённой чугунной печке. На глазах у умирающего брата Морель изнасиловал мать, потом выжег ей глаза, расчленил живьём и напоследок уже ослабил повязки на культях Оже, позволив крови понемногу вытекать. Затем он поджёг гараж, где стоял любимый отцовский «бьюик», облил дефолиантом розовые кусты и старый дуб во дворе родительского дома, забрал из сейфа все наличные деньги и золото, после чего уехал в Ниццу, а оттуда паромом на Сицилию.

Поймали его только через три недели, в Югославии, где он пытался сбыть краденое золото. Интерпол выдал злодея французским властям, и Морель не без удовольствия дождался, пока ему организуют личное свидание с Морисом Миньо, как раз вернувшимся из очередного затяжного рейса.

—Мой отец — настоящий мужчина,— сказал он презрительно. — А ты — шваль, раб. Твоё дело было меня кормить, твоё и этой шлюхи. Как по мне, так незачем сеньорам было отпускать крестьян на свободу. Надо было изыскать способ держать таких, как ты, в узде и дальше, до скончания веков…

Морель имел право так говорить. Его настоящий отец происходил из рода обедневших окситанских дворян и, как многие поколения его предков, гордился тем, что ни дня нигде не работал.