Гонитель

Иногда они посылали видения, вернее — воспоминания. Глазами молодой, истерзанной чувством вины и стыда девушки я наблюдал, как закрывается крышка погреба, из которого доносился запах разложения.

Затем начались недели скитаний по лесам, голод и жажда, унизительные мольбы о помощи во встречавшихся на пути деревнях. И сила суккуба, которую она сумела осознать не сразу… Сколько страха, смущения и радости ощущалось, когда она впервые очаровала мужчину, буквально впитав его страдания. Приятные, согревающие израненную душу волны омывали в эти моменты всё ее естество.

И отрадным было чувство, что она стала чуточку сильнее. С тех пор в ее жизни появился смысл — и цель, которая стоила всего.

Костя же никогда не считал себя жертвой. Лишь горящая пламенем ненависть, выпестованная его родителями, согревала изнутри. Каждый раз, когда отец его избивал, парнишка делал зарубку на спинке кровати, и каждый раз перед сном заново вспоминал очередной синяк и ушиб.

В день, когда вся спинка кровати, от края до края, покрылась зарубками, он пришел в спальню родителей.

Они были мертвецки пьяны, и оттого даже тринадцатилетний юноша без особых проблем задушил подушкой сначала громко храпевшего отца, а затем, часто дыша от удовольствия и ощущения собственного могущества, покончил и с матерью. Сожаление и раскаяние пришли потом, когда было уже поздно: в его душе навсегда поселились ненависть и гнев сетха, подчинявшие разум, пьянившие вседозволенностью.

Я знал, что не делал ничего из виденного, но не мог избавиться от ощущения внезапной причастности ко всей этой грязи, что ушатом вылилась на голову.

Словно липкая, пахнущая гнилью слизь обволокла меня и не позволяла вздохнуть.

Со временем, по прошествии часов или даже дней, ко мне в подсознание закралась простая мысль: стоит признать свою вину перед ними, лишь на секунду покаянно склонить голову — и мучения прекратятся. Это было так просто и притягательно, а соблазн столь велик, что я не раз оказывался на грани — в такие моменты из лихорадочного бреда меня кто-то выдергивал.

Быть может, то были лишь галлюцинации, но мне мерещился безумец в черных круглых очках: он сидел рядом, приложив руку к моей груди. На губах его краснела кровь, а рот шевелился, что-то невнятно проговаривая. Иногда он, устало разминая спину, кричал что-то про «слабовольных рохлей, получивших незаслуженную силу». Послышалось, наверное.

Но более остального на плаву меня держало другое.