Гонитель

И, подмигнув мне, добавил: — Но поторопиться всё же стоит. Народу скоро будет — не протолкнуться.

Глава 11

Иезуиты, суккубы, артефакты — от всего этого голова пухла, а мысли ворочались густым киселем. При выходе из сауны вновь обратил внимание на малознакомого мужика в отражении зеркала, и мне вдруг показалось, что всё это происходит не со мной. Хотелось думать, что я лишь перебрал на выходных, а сейчас в любую секунду проснусь с мощнейшим похмельем, в дверь постучится Шольц и будет говорить о том, сколь мало для меня значит наша дружба, если я снова напиваюсь без него.

Потом мы увидимся на работе, будем курить каждые полчаса и слушать пререкания Леры и Томы. А вечерами я, как всегда, торопился бы домой с упаковкой замороженных пельменей и одолженной у кого-нибудь фэнтезийной книгой…

На душе стало тоскливо, словно потерял какую-то часть себя, но не смог еще этого осознать. Тенью проскользнуло ощущение, что прежней жизни мне уже не видать, а в новой ждут одни только лишения. Понятно, что смысл задуматься о грядущем есть, но и зацикливаться на этом я не собираюсь — не хватало еще сопли размазывать без повода.

Вот дождусь достойной причины — и держите меня семеро, рефлексии и самобичевания на всех хватит.

В подвале, за одной из дверей, обнаружился немаленький гардероб с одеждой на все случаи жизни. Вот же блин, а в первый раз мне какие-то обноски выделили с чужого плеча! Я, конечно, жутко грязный был — ну так что с того? Могли бы сперва в сауну отправить, а уж потом выдать что-нибудь посолиднее — так нет же… Ладно, хоть сейчас душу отведу.

Недолго думая, я выбрал черный костюм и белую рубаху, рассудив, что классика всегда актуальна.

При выходе из подвала увидел недавнего своего знакомца: Валера, он же Щерба, сидел на полу возле двери, одетый в синий комбинезон, и увлеченно разговаривал со Шкетом. В одностороннем порядке.

— Дай лапу! — требовательно вытянув руку, Валера сверлил собаку взглядом. — Лапу дай, говорю! Ну или голос! Голос, м-мать! — всё больше повышая тон, он продолжал повторять команды псу, а тот смотрел на дрессировщика с жалостью и толикой презрения.

Не знаю, почему я решил, что именно эти эмоции были написаны на собачьей морде, но сомнений не испытывал ни малейших.

Увидев меня, парень подскочил, заулыбался во все тридцать зубов и принялся трясти руку, словно из рукава должны были посыпаться деньги.

— Никита! Кхм… Никита Юрьевич! Наконец-то вы проснулись. Уже хотел лом-миться к вам, но не пускали.