Черная вдова

Только один совет: прежде, чем куда-то вселяться, хорошо все осмотрите, загляните в соседние дома, прогуляйтесь по округе – не притаилась ли поблизости еще одна проклятая ведьма! Они же повсюду – ведьмы, ведьмы, ведьмы! – она подняла руки и согнула пальцы, изображая когти. – Параноики безмозглые…

– Не унижайся, Делоре, – перебил ее Рим.

– Я? Унижаться? Вот уж и не думала. С чего бы мне, когда это вы все идиоты!

Рим со злобой ударил ногой по забору.

– Нечего ломать мой забор, – огрызнулась Делоре, удаляясь.

Уже растворив калитку, она крикнула, не сдержав гнев: – Я знаю, что нравилась тебе в старших классах, но ты был слишком труслив, чтобы встречаться со мной!

Римуш смотрел на нее, и на его до того бледных щеках расцветали огни.

Войдя в свой дом, Делоре громко хлопнула дверью. В кухне она села за стол, спрятала в ладонях лицо и десять минут не шевелилась, будто даже и не дышала. Она производила впечатление чего-то бесчувственного. Словно была не живым человеком, а предметом декора.

Милли подошла и погладила ее плечо.

– Мамочка…

– Не трогай меня! – закричала Делоре, открыв лицо. Оно было красное, словно она долго плакала, но на щеках ни слезинки.

Глаза Милли округлились. Секунду она рассматривала мать, затем развернулась и убежала.

Когда Делоре вошла в ее комнату, Милли, свернувшись клубком под одеялом, лежала на своей кровати. Делоре встала, обессиленно прислонившись к косяку (одна рука в кармане джинсов, ладонь второй рассеянно похлопывает по бедру).

Теперь ее уже не беспокоило, что несчастье потрется о нее, пробираясь мимо с целью всегда быть на шаг впереди – что это соприкосновение, когда оно трахает ее каждую ночь.

– Милли, прости, – сказала она, и прозвучало формально-холодно. «Прошу принять мои извинения за проявленную по отношению к Вам грубость, а также искренние заверения, что подобного не повторится впредь»; ну очень смешно, Делоре, ты отличная мамаша. – Я была неправа.

Делоре подошла к кроватке Милли и села на пол возле.

Потянула одеяло, открыв заплаканное лицо дочери.

– Прости меня, – попросила она ласково, проведя по ее щеке. – Я не хотела кричать… не на тебя. Мне просто было… больно.

Взгляд Милли был полон недетской измученности. Даже в дни после смерти Ноэла дочь не выглядела такой несчастной. Чувство вины Делоре усилилось, стало невыносимо острым.

– Мама, ты заболела?

«Нет, не заболела – я больна с самого рождения».