Распыление. Дело о Бабе-яге

Только интересный разговор начался…

– Одну минуту! – тактично высвободив рукав из цепких пальцев, Лумумба вернулся к столу Штыка. Извлек из жилетного кармана большую, туго скрученную сигару и вручил её полицейместеру. Подмигнул ему, хитро постучав себя по носу, и вышел.

Цаппель провел нас дальше по коридору, пропустил сквозь узкую, как вход в пещеру, дверь и мы оказались в совсем, совсем другом месте, нежели полицейский участок. Здесь было тихо и пусто. Не витали клубы махорочного дыма и никто не топал грязными сапожищами в прогнившие половицы.

Воздух здесь был сух и прохладен. Пол покрывали мягкие ковры богатых расцветок, в простенках высились вазоны с ухоженными фикусами, а прозаический вид из окон скрывался под водопадом из шелковых французских штор.

На фундаментальной дубовой стойке благоухал роскошный букет, вставленный в хрустальную чистую вазу.

Лумумба, остановившись, одобрительно огляделся.

– Вот это я понимаю: учреждение, – заявил он, поводя вокруг восхищенным взором. – Так и хочется пустить слезу по ушедшей эпохе канцелярита и бюрократии.

Цаппель скромно опустил бледные глазки.

– Стараемся, господин Лумумба. Поддерживаем, по мере сил… Иначе мы станем анархией, а анархия, как известно, э…

– Мать порядка, – напомнил наставник.

– Ну да, конечно… вы правы, наверное… Порядок и хаос… две стороны одной медали… – наконец мы добрались до ресепшена, за которым сидела миленькая барышня в прозрачной блузке и кудряшках. – Стэллочка! – искусственно обрадовался Цаппель, будто не ожидал у себя в приемной узреть эдакое чудо. – Сделай‑ка нам чайку…

И распахнул дверь в просторный, как зал ожидания на вокзале, кабинет.

– Ну, чем мы можем служить отцу, я не побоюсь этого слова, города? Опоре, я не погрешу против истины, нашей нации? – вопросил Лумумба, устраиваясь без приглашения в самом большом гостевом кресле.

Цаппель поспешно проследовал к своему месту: резному черненому трону, установленному за обширным столом со слоновьими ногами и столешницей зеленого, немного вытертого сукна.