Пусть видят

За час до окончания рабочего дня, вздрогнув, проснулся и в ужасе пробросил, не читая, страниц двадцать, пропустив таким образом семь грубейших ошибок, причем две из них — с политическим подтекстом.

***

По дороге домой забрёл в гастроном — купить пельменей. В очереди его обозвали пенсом и алкоголиком, хотя не так уж от него и пахло, а до пенсионного возраста ему оставалось ещё лет пятнадцать.

На улице сеялся мелкий дождь, от которого, говорят, лысеют, и, прикрыв намечающуюся проплешину целлофановым пакетом с пельменями, он зачвакал по грязному асфальту к дому.

Возле телефонной будки с полуоторванной дверью что-то кольнуло в сердце — и мир остановился: дождь завис в воздухе, машины словно прикипели к шоссе, поскользнувшийся алкаш застыл враскорячку…

— Вот и всё, — как бы извиняясь, произнес кто-то сзади.

Уже догадываясь со страхом, что всё это значит, он обернулся на голос. В каких-нибудь трёх шагах от него на грязном асфальте стоял некто одетый в белое, высокий и, кажется, крылатый.

— Что?.. Уже?..

— Да, — печально и просто ответил тот. — Уже...

Они стояли лицом к лицу посреди застывшего и как бы нарисованного мира.

— И... что теперь?

Не выдержав его вопросительного взгляда, незнакомец отвел глаза.

— Знаете... — сказал он, и лицо его стало несчастным. — Как-то неладно всё у вас сложилось... До двадцати лет что-то ещё проглядывало: какие-то порывы, какой-то поиск истины.

— Но ведь... мучился же!..

— Да, — подтвердил незнакомец, но как-то неуверенно. — Да, конечно... Я постараюсь, чтобы там на это обратили особое внимание... — Он поднял скорбные глаза и беспомощно развёл руками. — Ну что ж, пойдёмте...

И они двинулись по улице, которая вдруг начала круто загибаться вверх, к небу.

— Что ж вы с пельменями-то? Бросьте вы их...

— Нет!.. — лихорадочно, со слезой бормотал он, всё крепче прижимая к груди мокрую целлофановую упаковку. — Не брошу... Пусть видят... Истину им!.. Зоха — копает, в магазин зайдёшь — давка... Пельмени вот по пять рублей уже... Истину!..