Про Иванова, Швеца и прикладную бесологию. Междукнижие

В подростковом возрасте у каждого тайн больше, чем в секретных архивах Службы Внешней Разведки. От родителей, от своих, от самих себя... Хочется быть взрослее, умнее, кажется, что жизнь постиг от «А» до «Я» и нет в ней ничего хорошего, — призрак до хруста сжал кулаки. — По себе сужу. Я из дома тоже убегал, думал, что меня никто не понимает и никому я не нужен. На чужих дачах ночевал, считал, что взрослый. Нашли через приятелей — по глупости к ним обедать ходил, когда деньги закончились. Крику потом было… В детскую комнату хотели поставить на учёт.

Хмуро покосившись на пухлую папку, в которой уместился целый ворох человеческих судеб, боярин, перевёл взгляд на Швеца, после на Иванова.

— Вникайте. Только не скребитесь, аки мыши. Да языки в узде держите. У меня и иные дела имеются, тишины требующие.

1611 год. Начало июня

Король Сигизмунд III под Смоленском застрял крепко. Умелый воевода Шеин, умнейший человечище, связывал польские войска похлеще, чем сеть рыбу.

Войска же Сигизмунду требовались не тут, а у Московских стен. Сильнее, чем воздух. В марте ополчение, ведомое словом патриарха Гермогена, грамотными командирами да общей ненавистью к жадным до всего захватчикам, попробовало панов на зуб. Мелко укусило, но все понимали — одна собачонка не страшна, пнул сапогом — и умчалась, повизгивая, а стая... куда как опасна.

И такая стая собиралась у Симонова монастыря.

Король каждый день встречал по нескольку гонцов, зверея от упёртости осаждённых, но идти далее, на Москву, на помощь к засевшему в кремле Александру Гонсевскому(**), оставляя Смоленск за спиной, не решался.

За месяцы осады служивые польские люди подъели всё вокруг, переходя от бескормицы на самое дорогое в походе — конину. Поначалу забивали старых да обозных кляч, а теперь, по слухам, к строевым лошадям подобрались. И это хорошо, ездовая скотинка тоже скоро закончится. Пусть враг дохнет. Хоть от голода, от клинка, лишь бы скорее.

... Так думал человек, привязанный к лежащему на земле, грубо сколоченному щиту из досок, глядя в такое разное, весеннее небо. Новости до него доходили с запозданием на две, а то и три седмицы, однако каждая, пусть и сомнительная весточка, вселяла искорку надежды в грядущую победу.

Сверху, с изголовья появилось худое, бородатое лицо, измождённое прожитыми летами и, при том, смешливое. Прошипело с присвистом:

— Что, не по твоему вышло? Лежишь... По моему будет.