Йаари-Ра /как воля и представление/ + Голубая Глубина

- То есть его вы не сожрали, - уточнил я, покрываясь холодным потом, но не в силах удержать языка.

Дед Егор посмотрел на меня, прищурившись.

- Смелость города берет, примененная к месту и вовремя, - сказал он. – А когда она становится наглостью, то ни к чему хорошему не приводит... Ты с кем, по-твоему, разговариваешь, мальчик, кровь от моей крови?

Он поднялся и заполнил собою, звенящей темнотой, всю палату, весь мир.

- Я смотрел, как солнце восходит над вратами Вавилона и проплывал по темным улицам Атлантиды. Я видел сотни тысяч таких, как ты, мальчик, мои семена взошли и продолжают отсеиваться.

- А вам их разве не жалко? – спросил я тихо.

Дед Егор опять собрался в свое человеческое тело, пожал плечами.

- Честь семьи важнее личного страдания, - сказал он. – Люди смертны. Пять лет, тридцать или восемьдесят – небольшая разница. Дух рождается в плоть, носит плоть, освобождается от плоти. А на мне – вечная ноша. Я забочусь о семье.

- А цена?

- У всего цена, мальчик. Цена за радости плоти – страдания и смерть. У нашей семьи больше радости, больше власти. Цена не так высока, как ты думаешь. Раньше она и ценой-то не считалась – отдать одного ребенка, чтобы жили и процветали остальные.

- Почему ребенка?

- Потому что во взрослых уже слишком много вложено, они уже – кость семьи. Кости выдергивать – ослаблять тело. А дети – кровь. От кровопускания еще никто не умирал. Раньше мне просто отдавали перворожденную девочку.

Он встал, коротко мне кивнув, показав, что аудиенция окончена.

- Дед Егор, - позвал я. – А вы один... такой?

Дед Егор остановился в дверях, будто размышляя, отвечать мне или нет. Потом повернулся.

- Нет, - сказал он наконец. – И я не самый сильный. И далеко не самый... голодный.

Подмигнул мне правым глазом, на секунду округлившимся в акулью черноту, усмехнулся и вышел из палаты.

Через неделю папа отвез меня в аэропорт. Он был небрит и опять горько пах лекарствами.

- Как же ты без меня? – снова и снова стпрашивал я. За папу я боялся. В глазах у него плескалась чернота – другая, чем у деда Егора, не засасывающая и поглощающая, а тусклая. Пустая.

- Нормально, Кирюш, - говорил папа, прикрывая пустоту тяжелыми веками. – Работа у меня. То-се.