Йаари-Ра /как воля и представление/ + Голубая Глубина

- Не то, чтобы я не видела этого раньше, господин Кудашев, - сказала она мне грустно, омывая теплой губкой мой член, растирая полотенцем кожу живота и курчавые волосы внизу его. - Но никогда не ожидала увидеть вот так...

Она не плакала, ни разу не заплакала, не пожаловалась. Она много разговаривала со мною - рассказывала новости, читала книги, вспоминала забавные истории из детства, планы и мечты, которые строили они с Денисом. Говорила и о том, чего ему никогда раньше не говорила - тайное о себе, о своих секретных страхах, боли потери родителей, девичьих тяготах, общие мысли и взгляды на жизнь, о которых речь раньше у них никогда не заходила.

Дуня не одобряла сестру с категоричностью четырнадцатилетнего подростка.

- К нам же Митя Черкасов полгода ездил, после смерти Ивана Дмитриевича так и каждый день! Он же к тебе ездил, дура, только посвататься все не решался, а теперь и подавно не решится. Ну зачем тебе этот однорукий, одноглазый калека, который под себя ходит и говорить разучился? Его же там и нет уже, Дениса-то, одна оболочка осталась!

Дуня была во многом права.

Ко мне в комнату она не заходила, говорила "Фу, воняет!" Но один раз зашла надолго, постояла, корча рожи мне в лицо.

- Лежишь? - спросила Дуня, когда ей надоело. - Жрешь и срешь, а деньги уже из нашего приданого берутся. Знаешь, когда мы думали, что ты помер, то даже легче было...

И вдруг разрыдалась - резко, некрасиво, до соплей, вытирая лицо рукавом. Наклонилась и мокро поцеловала меня в лоб, и тут же убежала.

Мать заглядывала ко мне в комнату дважды в день - с утра и перед отходом ко сну, улыбалась широко и натужно, сидела по нескольку минут. Разговаривала, как с маленьким Дениской - гулила, пела песенки, поднимала мою бессильную правую руку и вслух считала пальчики.

- А как пальчики называются, Дениса? Давай вспомним, вот этот - указательный...

Через месяц, починив первичную моторную зону мозга, я смог ей улыбнуться. Она радовалась этой улыбке, как той, самой первой, когда с младенцем наперевес она в слезах бежала на кухню, чтобы показать кухарке, как он улыбнулся, потому что мужа дома не было, а душа трещала от счастья и умиления.

Еще через пару недель я стал садиться в кровати, а постоянная, раздирающая головная боль, которой это тело мучило меня с самой первой секунды, прошла - как будто в голове настала тишина, и в тишине этой стало возможно говорить и думать. Лара учила меня ходить - мне заказали специальную рамку-ходунки.