Судья

Ещё один из килтеров, чуть отвлекшись на смерть товарища, неосторожно вытянул руки вперед вместе со своей пикой, пересёк запретную черту, обозначенную моим железным щитом. И тут же оставил и пику, и кисти своих рук около моих ног.

Со страшным криком закрутился обезумевший от боли шотландец вокруг своих собратьев и затих с проломленным черепом от случайного удара железного обуха своего же соплеменника. Как затих от охватившего ужаса и отчаяния тот килтер, что сам того не желая, стал причиной смерти своего товарища.

И лёг рядом с ним, получив свою порцию железа в грудь.

Мне-то как раз было не до сантиментов. Передо мной были только враги, желавшие моей смерти. И я готов был пользоваться любой возможностью, чтобы уничтожить их самих. Тем более что и сам уже успел их всех приговорить к смерти.

И приговор свой я сам и начал приводить в действие. Пусть не сразу, но начал. И теперь уже не было и тени сомнений, что в самом скором времени доведу до конца.

Четвёртый из моих противников, пытаясь передвинуться на место павшего собрата и вновь создать хотя бы какое-то подобие смертоносного круга, существовавшего ещё совсем недавно, упал на колени, схватившись за живот.

Пытаясь таким образом удержать свои кишки, неудержимо рвущиеся наружу.

Я сделал ещё несколько быстрых взмахов мечом, а затем резко отпрыгнул назад, к умирающему килтеру. Положил руку ему на голову, оставив меч в другой руке, и криво усмехнулся. Голова шотландца взорвалась светом, в котором через мгновенье он утонул и весь, избавившись, наконец, от жутких страданий.

- Акт возмездия, сопряженный с актом милосердия, – произнес я, чуть отдышавшись, и поглядел прямо в глаза оставшимся в живых килтерам.

Двое шотландцев, оставшихся в живых в этой мясорубке, стояли, смотрели на меня и тяжело дышали. Пот заливал им лицо. Руки, державшие тяжёлые топоры, дрожали. Видно было, как нелегко сегодня шотландцам дался этот бой. Однако отчаянья на лицах килтеров не было.

Было смирение с настигшей их под сводами этой пещеры судьбой.

Была непомерная усталость, толи от боя, толи от слишком долгой жизни. Было даже какое-то удовлетворение за выполненную работу, еле слышно пробивающее себе дорогу среди прочих чувств. Был, конечно, и страх передо мной, несколько ушедший в сторону во время боя, но теперь всё увереннее отвоевывавший себе свои прежние позиции. Не было только отчаянья.

И вдруг я осознал, что меня уже никто не ждёт. По крайней мере, сегодня. Зов ушел.