Аскольдова могила

Мы примчались сюда на спецбронепоезде. Мы услышим от вас причину, по которой я был трое суток лишён элементарного комфорта?

Чародей выпучил глаза и открыл рот на полуслове, от чего сильнее, чем прежде, стал похож болотную жабу, напыжившуюся от осознания собственной значимости.

— О, конечно... Одну секундочку, герр Отто. — Он нажал кнопку звонка. — Сейчас-сейчас...

Хильда с интересом следила за ним, склонив белокурую головку к плечу.

Секундочкой, само собой, не обошлось. Но минуты через три в дверь вошёл обер-фельдфебель в полевой, но чистой и отутюженной форме, неся перед собой на вытянутых ладонях продолговатый предмет, завёрнутый в холстину.

На вопросительный взгляд фон Шольца колдун пояснил:

— Можно доверять. Потомственный вервольф из этнических немцев. После прихода армии вермахта сам вызвался служить Рейху. Честен. Исполителен. Держит язык за зубами.

— Вервольф? — приподняла бровь Хильда.

— И он не слишком хорошо говорит по-немецки. Понимает только приказы. Очень удобный слуга.

— Я предпочитаю оборотней с Галичины и Волыни, — пожал плечами фон Шольц.

— Вот они служат не за страх, а за совесть. Понимают с полуслова и часто проявляют инициативу в карательных операциях.

— Таких у меня десяток, — растянул губы в улыбке Вайнштейн. — Но их нельзя использовать, как личных слуг. Туповаты и излишне раболепны. А этот в самый раз.

— И всё же я бы либо поставила его к стенке, либо вырезала бы язык, — заметила Хильда, внимательно глядя на обер-фельдфебеля. Но, вопреки её ожиданиям, ни один мускул не дрогнул на лице вервольфа.

— Ладно. Пусть живёт. Что он принёс?

По знаку Вайнштейна ординарец положил свёрток на стол. Отошёл на три шага и замер в углу с каменным лицом.

Колдун торжественно взял двумя пальцами за уголок тряпки и потянул. Взорам кровных братьев предстал меч. Полутораручник. Их ещё называли бастардами. Старый, потемневший от времени, но не ржавый. Просто отточенная кромка покрылась от сырости едва заметным муаром черноты, да в глубоком доле притаилась тёмная корочка, похожая на копоть.

Рукоять пострадала больше. От кожаной оплётки не осталось ничего, черен, вокруг которой её когда-то наматывали, согнулся в двух местах. Шарообразгный противовес покрывали глубокие вмятины, будто им пытались что-то выбить или взломать. На неширокой крестовине сохранились лишь следы гравировки и несколько гнёзд, где, вполне возможно, раньше красовались самоцветы.

Прекрасный меч. Без излишеств, но совершенный, благодаря идеальным пропорциям.