Застрявшие, или что было, когда я умер

Здешний пейзаж обновился: толпа у забора, карета «скорой» (всё-таки без «скорой» не обошлось), полицейские уазики, пара «Газелей» и даже кинолог с собакой. Слева от пустыря — там, где не было ограды — натянули заграждение.

Мимо проскочил опер — и буркнул вполголоса:

— Дьявольщина какая-то...

Я обогнул толпу зевак, ловя отдельные фразы:

— Ужас какой...

— Она его что, ножом?..

— Говорят, бутылкой...

— Господи, а крови-то сколько...

— А себя чем?

— Собаку, собаку-то за что!..

Обойдя живых, я прошёл сквозь рабицу и застыл.

Моя первая мысль была глупой: «А разве кровь не темнее?» Другие мысли смешались... Хотя допускаю, что их и не было.

Парень с бородкой лежал на левом боку. С перерезанным или разорванным горлом, из которого в снег натекла кровь. Вероятно, перед смертью он хотел зажать рану, потому что ладонь застыла у шеи. Глаза были выпучены, а нос... Не хочу нагнетать, но по-моему, он был наполовину откушен.

Истеричка в жёлтой куртке лежала метрах в пяти. Хотя спереди куртка вряд ли осталась жёлтой: женщина распласталась на животе, и снег вокруг неё (стало быть, и под ней тоже) стал тёмно-бордовым.

Ну и давешний «Рексик» валялся неподалёку — глаза на выкате, шея свёрнута. Пасть раскрыта: я отлаялся, прощайте. Гав-гав.

Эксперт-криминалист в тёмной спецовке собирал со снега осколки; мне показалось, это осколки бутылки, а что он криминалист, я догадался по пинцету, голубым перчаткам и раскрытому в стороне чемодану. Другой эксперт — наверное, судебно-медицинский — сидел на корточках над мёртвым парнем.

— Ну что там с камерой? — прозвучал чей-то голос. — Запись получили?

Я сначала не понял, о какой камере речь. Потом сообразил: она на углу банка, через дорогу. Значит, с неё просматривался пустырь.

— Получили, Артём Валентинович. Только там жесть какая-то. Думаете, в прошлые разы было так же?

Эти «прошлые разы» резанули мне слух: какие такие «разы»?..

— Скинь на планшет и тащи его сюда. Я всё здесь посмотрю.

Обладатель этого голоса явно был главным. Я поискал его глазами.

Усатый мужик лет сорока. Минутой раньше я его видел у «Газели», где причитала какая-то женщина — должно быть, свидетельница. А этот усатый, выходит, её допрашивал — ну или показания снимал... или как это у них там называется.

Что-то заставило меня к нему приглядеться. Помятый, небритый, в волосах седина. Высокий, но сутулится. С покрасневшими глазами: либо пьёт, либо не спал. Но более вероятным мне показалось второе.

— Ледник, значит...