Застрявшие, или что было, когда я умер

— Какой ты на самом деле... и не была ли я дурой, когда любила тебя.

Оля глядела на меня виновато. А я не знал, что сказать. Страх и чувство вины, сковавшие мою волю, вдруг исчезли, и я ясно увидел, что она не собиралась мне мстить: вся её месть вылилась в недавний кошмар.

Потому-то она меня и отпустила.

Передо мной был не монстр, а глупый ребёнок — глупый и невообразимо несчастный... Даже после смерти.

Я порывисто обнял её, хотя мгновение назад такого бы и не представил. Обнял так крепко, как не обнимал никого.

Какой же я всё-таки болван...

— Проводка... — всхлипнула Оля. — У тёти и правда был инфаркт, и отец с матерью уехали... Сестра куда-то ушла... А я болела, вот и осталась дома...

В безветрии медленно пошёл снег. Бойницы башен взирали на наши объятья. Наверное, даже им, пережившим века, ещё не доводилось видеть, как два призрака обнимают друг друга.

— Я была в ванной, когда почувствовала дым, — Олин шёпот был чуть слышен. — Вышла в подъезд, а там всё заволокло... А у меня уже год было низкое давление — я от дыма сразу же сознание потеряла.

— Прости меня, — никогда прежде я не жаждал прощения так сильно. — Оля, пожалуйста, прости меня...

— Прощаю, — прошептала она. И неожиданно сказала: — Потанцуй со мной.

— Что?..

— Вместо той дискотеки... Про Ангела я всё тебе расскажу — но только потанцуй со мной, ладно?

И мы закружились в медленном танце под лениво падавшим снегом. Оля была счастлива, что я рядом, а я был счастлив, что она меня простила. Мёртвые и счастливые, мы танцевали под луной.

Танец привёл нас ближе к Крому, возвышавшемуся над стенами Псковской крепости: кружась вдоль строя фонарей, освещающих зимнюю набережную, мы с Олей послали мимолётные взгляды его куполам. Потом мы сели на снег, и тут Оля снова преобразилась... О нет, не подумайте — в этот раз обошлось без мяса с костями; просто волосы её чуть посветлели. Примерно такими они у неё были при жизни.

Оля смущённо уловила мой взгляд:

— Я ужасно танцую, да? Извини, я ведь раньше не танцевала...

— Ты нормально танцуешь, — солгал я.

— Ой, и правда... — Оля поддела пальцем посветлевшую прядь. Рассмотрела её и улыбнулась: — Наверное, это потому, что я больше не злюсь.

Она помедлила. Давая ей выговориться, я молчал.

— Понимаешь, — сказала Оля, — когда ты назвал меня Костлявой, мне сначала было больно, а потом захотелось, чтобы больно стало всем: сестре, родителям, одноклассникам... и тебе. Всему миру.