Паук на снегу.

А-а-а-а! Не хочу! Он попытался удержаться, ухватившись еще и за плед, но отец потянул плед на себя и неожиданно захохотал. Лицо его раскраснелось, воодушевилось, словно вновь он взошел на трибуну и приготовился зажигать толпу. Но обращался он только к нему. Держись, Люкс, кричал он. Ты такой умный, будь же сильным! Держись, да? Ну, что же ты? А серый, не ослабляя хватки, все тянул и, что есть силы, тряс его за плечо…

– Да проснись же ты, – никак не могла добудиться его мать – Люкс! И осторожно тормошила его за плечо.

– А!?

– Просыпайся, сынок. Папа пришел в себя, ждет тебя.

Широко раскрытыми невидящими глазами, ничего не понимая, он смотрел перед собой. Что это было?

– Ну, скорей же! – поторапливала мать.

Он с трудом осознал, что сидит за столом в своей комнате. Присел, и не заметил, видимо, как уснул. «Серый, серый... Черт знает, что такое!» – пробормотал он раздраженно – верный признак, что пришел в себя.

– Ты что это? – не поняла мать. – Спишь все?

– Не сплю уже, – оправдался Люкс, поднимаясь.

– Так что-то. Миражи...

Пройдя следом за матерью, он остановился на пороге комнаты, в которой находился отец, пораженный возникшим чувством дежавю. Он все узнавал, в деталях и ощущениях, словно заходил в кабинет чуть раньше, только вот это было во сне или в реальности? Он, похоже, не мог отделить одно от другого. Может, и теперь ему все снится? Странное, странное чувство.

Отец лежал на старом кожаном диване, таком широком и удобном, словно розвальни. Сколько Люкс жил на свете, он всегда помнил про этот диван.

Стоило ему подумать о чем-то безопасном, о надежном, скажем, убежище, сразу в мыслях мелькал образ отцовского дивана. И сразу всплывали все те запахи и ощущения, которые он чувствовал и испытывал, забираясь на него в детстве, и которые, как оказалось, никуда не исчезали. Надежный его причал в безопасной гавани детства.

На ринге письменного стола лампа под матовым абажуром вела свой бесконечный бой с темнотой. Пока – по очкам – была ничья, но тьма наседала.

Ослабленной тяжестью накинутой на нее шали, лампе сохранять паритет было не так-то просто.

Воздух в комнате был тяжелый, словно прошел уже точку росы и весь превратился даже не в пар – в раствор. Постояв в нерешительности у двери, Люкс медленно, стараясь, чтобы не скрипнула половица, приблизился. Еще издали, от двери он увидел, что глаза отца раскрыты. Подойдя ближе, узнал, что они черны и бездонны – два зияющих провала в никуда.