Последний круг Ада

Просто я понял, как мне кажется, один важный урок, который придётся выучить Кроули, чтобы вновь стать ангелом.

Азирафаэль вздрогнул так, что покачнулся стул. Выпрямившись, он взволнованно вскинул голову и…

…И старые, не раз чинённые ножки не выдержали резкого движения. Громкий хруст – и Азирафаэль, вскрикнув, с грохотом рухнул на пол, вместе со стулом и шторой, за которую невольно ухватился, падая. С долгим, протяжным звоном упал плохо закреплённый карниз.

- Я… ох, Уильям, простите меня! – Азирафаэль, барахтаясь в накрывшей его шторе, виновато забормотал, пытаясь одновременно встать и поднять приказавший долго жить стул.

Пастор, закатив глаза, покачал головой и, отложив сумку, в два шага подошёл к образовавшейся куче. Убрав в сторону карниз, он протянул ангелу руку, помогая ему подняться, и с коротким смешком посетовал:

- Так и знал, что этот стул однажды под кем-нибудь сломается.

***

Тишина давила, подобно каменному небу Преисподней: тяжёлая, безжизненная…

Безысходная.

Кроули сидел, без сил опираясь локтями о колени, и изо всех сил пытался не прислушиваться к этой страшной, равнодушной тишине.

Поистине космической тишине. Казалось, даже воздух, которым вынуждено было дышать его материальное тело, разрядился, опустел, словно вытекая – по капле, сквозь микроскопическую дырочку в мироздании – куда-то в беззвёздную ледяную пустоту. Он с трудом, через силу набирал в лёгкие кислород; но его не хватало, грудь жгло, словно от удушья, и он вновь и хватал открытым ртом эту неуловимую газовую смесь, не в силах справиться с головокружением и подступающей темнотой.

Азирафаэль ушёл – минуту? Час? Вечность назад? Кроули казалось, что разговор, который окончательно всё разрушил, случился так невыносимо давно, что даже сама эта церковь, на территории которой он сидел, давно должна была превратиться в археологическую древность, а то и вовсе рассыпаться пылью.

Может, отсюда и эта страшная тишина? Мир закончился, развеялся прахом от старости, а он не заметил, и теперь ждёт непонятно чего.

Сидит один на опустевшей мёртвой планете, надеясь на возвращение друга, который…

Кроули вздрогнул. Прерывисто вздохнул, закусил губу, почти запредельным усилием выныривая из подступающего бреда. И до боли зажмурил саднящие, словно засыпанные песком, глаза.

А потом мысленно, принуждая себя озвучить страшную правду, проговорил то, что нужно было принять:

Друга, который теперь вряд ли пожелает так назвать его самого.

Удушье никак не желало отступать.