Затишье перед бурей

Спокойно, рассеянно - словно и не было давешней вспышки, словно сорвавшееся с губ пастора святотатство его ничуть не задело. А потом Уильяму стало совсем нехорошо. На напоминающем брезгливую маску лице архангела отразился вдруг не гнев даже – ледяное, полное гнева и торжества, выражение. И выглядело это до того дико и неуместно на фоне белых крыльев, на фоне разливающегося по комнате слепящего света, что Уильяма буквально прошило уколом болезненного озноба.

Он сглотнул, не в силах отвести взгляд от этого… «мужа гневного».

И отчётливо понял, что, кажется, только что совершил какую-то ошибку. Которая, возможно, будет стоить очень дорого и Кроули с Азирафаэлем, и ему самому.

Знать бы ещё, какую.

Он трясущейся рукой вытащил из кармана своё лекарство. С трудом выдавил из блистера одну таблетку и бросил её в рот. И, через силу вздохнув, посмотрел прямо в холодные фиолетовые глаза… существа – он не мог больше называть его архангелом. Это не могла быть воля Господа. Что угодно, но не это жестокое равнодушие.

Уильям пришёл к Богу, когда жизнь его, казалась, потеряла всякий смысл. И Господь всегда был ему опорой, утешением и светочем и в беде, и в радости. Если это существо, явившееся сюда не судить даже, а карать – и впрямь ангел божий, то…

«Господи, прости меня, грешного. Я верю Тебе, следую слову Твоему – но не верю, никогда не поверю, что Ты мог повелеть уничтожить невинного, не побоявшегося пойти на такие жертвы ради друга. Прости мне святотатство, но боюсь, я сегодня совершу грех сквернословия…»

Он сглотнул, с трудом пытаясь нашарить в себе решимость, которой было совсем не так много, как хотелось бы.

И, сжав против воли дрожащие губы, тихо, жёстко произнёс:

- Церковь не выдаёт на неправедный суд даже преступников, если они приходят в стены сии в поисках милосердия и защиты. Те же, кто совершил подвиг духа ради ближнего своего, стократ достойны святого заступничества. Кроули пришёл в храм, не прося ничего для себя. И уйдёт отсюда лишь тогда, когда сам этого пожелает. Властью, данной мне матерью нашей Церковью, я беру его под свою защиту и дарую демону Кроули и ангелу Азирафаэлю право священного убежища.

Голос, всё-таки, немного сорвался, и Уильям, с трудом сглотнув едкий плотный комок в горле, твёрдо закончил, глядя прямо в округляющиеся от изумления фиолетовые глаза:

- Свидетелем мне – Господь, в чьём доме ты стоишь сейчас, называя себя его посланником. И пусть покарает он любого, кто посмеет преступить этот закон!

Он перевёл дыхание.