Лучший из худших

Дальше его кулак с треском погружался в мою грудь, заставляя тело подпрыгнуть. Слёзы так и норовили выступить на глазах, но я прикусывал губу и заставлял себя потерпеть.

Ещё немного, ведь не может этот кромешный ужас длиться бесконечно – скоро нас заберут отсюда, и я окажусь далеко от проклятого зауряд-прапорщика.

Однако время тянулось медленно, слишком медленно. Скоро я потерял счёт ударам и прочим издевательствам, которым он меня подвергал.

- Упор лёжа принять! Да не так! Бестолочь, на кулачки вставай! – Он кричал, склонившись над моим ухом так громко, что я боялся оглохнуть.

Любому терпению приходит конец. Даже моему.

Как-то так получилось, что мы оказались один на один, без свидетелей, и злобный гоблин снова решил преподать мне урок.

Толубеев думал, что ничего не изменилось, но он жестоко просчитался.

Спавший во мне дотоле зверь пробудился и показал лицо. Я перехватил кулак зауряд-прапорщика до того, как тот в очередной раз едва не сокрушил мои рёбра.

Как я уже говорил: силушки в этом орангутанге хватало, но сейчас она ему не помогла.

«Помогая», уклонился и дёрнул мерзавца на себя так, что тот по инерции пробежал пару шагов и, врезавшись башкой в металлический стеллаж, способный выдержать прямое попадание артиллерийского снаряда, сначала замер, не понимая что же с ним произошло, глаза его закатились, и гоблин упал, как подкошенный.

Очнулся он быстро. Намного быстрее, чем я ожидал, но было поздно – нас строили для отправки на губу, а поблизости вертелся какой-то офицер, перед которым Толубеев не желал демонстрировать свою слабость.

- Я запомнил тебя, Ланской, - угрожающе прохрипел зауряд-прапорщик. – На всю жизнь запомнил. А ты – помяни моё слово, тоже запомнишь меня, причём очень скоро.

В тот момент я не придал большого значения его словам. Меня волновало лишь одно – наша команда возвращается туда, где этот придурок меня не достанет. Во всяком случае, сегодня.

Как жестоко я ошибался!

У Толубеева руки оказались длинными не только в прямом, но и в переносном смысле.

Вечером выводной почему-то повёл меня в сторону от той камеры, где я сидел до этого.

- Ничего личного, - зачем-то сказал он. – Приказано тебя проучить, Ланской.

Я с удивлением посмотрел на него снизу вверх, поскольку всё ещё ковылял гусиным шагом.

- Ничего личного, - повторил выводной.

Он распахнул металлическую дверь другой камеры.

- Заходи, не стесняйся.