Ехал Грека

Грека, уже собиравшийся крыть тройным загибом направо и налево, поперхнулся ругательством. Набычился. Крылья горбатого носа широко раздувались, в углу рта пузырилась кровавая ниточка слюны.

– Бессонница у меня, – сказал он. – Понял? Поживи с моё… – ожесточённо поскрёб в затылке. – Взялся, ёшкин кот, на больную голову! Егор – из-за леса, из-за гор. Уродоваться из-за тебя.

По комнате гулял сквозняк; в углу разбитого окна скалилась луна, поблёскивали осколки в раме. Ни тумана, ни синих болотных огней, ни всадников.

Лягушачий хор сменился привычным цвирканьем. На окраине деревни, ближе к лесу заходились лаем собаки.

– Угодили, вишь, в переплёт. – Грека придержал люстру. Свекольный румянец на его щеках постепенно исчезал. – Вовремя я. А эти, видал? Насилу оторвались.

Егор ощупал языком зубы. Зубы болели, как от хорошей затрещины. Когда ударился, обо что? Или ударили?

– Вёсла жаль. – Грека досадливо скривился. – Течение там, камни. Не напасёшься вёсел-то. Ладно, посмотрим, кто кого прижучит. Ты ложись, нечего шастать.

Окно вон подушкой заткни, чтоб не дуло. Не бойся, до завтра не явятся. Спокойной, значит, ночи. – На пороге задержался, хмуро бросил: – Дужку приладь. Я на этой кровати мальцом спал, а ты – ломаешь.

Егор отрешённо взглянул на металлическую дужку в своих руках, положил на пол. Казалось, металл изъела ржа: пятна засохшей крови сплетались грубым узором. Порез на ладони саднил, не давая забыть пережитый ужас. Возле подоконника блестело стеклянное крошево. Присев на смятую постель, Егор зажмурился, спрятал лицо в ладонях и сидел так бездумно и неподвижно, отходя от кошмара.

Звон лопнувшего стекла переполошил весь дом. Первым на шум прибежал Грека, за ним – парень, кидавший навоз, и лысый мужик с топором. Что случилось позже, Егор не помнил, разве что урывками.

Крик. Жуткий, отчаянный. Это он кричит, Егор Климов, разрывая ледяную удавку страха на горле, разрывая мёртвую тишину и собственные лёгкие. Бледный, сосредоточенный Грека жестом отсылает мужчин прочь из комнаты.

Огромные косматые тени всадников мчатся по крышам домов…

Темнота, спасительная, мягкая; немая. Баюкает, наваливаясь, дрёма. Пахнет рыбой. Вдруг – треск, скрежет… Егор лежит на мокром и скольком. Вверху, среди стада туч бродит месяц, заливая блёклым светом речную гладь. Зябко. Сырой ветер забирается под воротник, вынуждая кутаться в клеёнчатый рыбацкий балахон. Лодку влечёт течением, но уже не крутит и не болтает; обломки вёсел зря вспенивают воду.