Странная Мамба

И даже у самых покладистых сирот это зерно однажды прорастает… Мое одиночество слишком долго не давало ему прорасти.

 У меня не было друзей. «Какие еще друзья? Друзья мешают выполнять обязанности по дому, маленький тупица!», «Друзья – это совершенно лишние и ненужные предметы!» и «Твои лучшие друзья – это метла и щетка!».

 Но незаметно для мачехи у меня появился новый друг. И пусть я его выдумал – для меня он был очень реальным. Этого друга звали Эхо. Он был пронырлив, как ищейка. Он был нагл, как коммивояжер.

Он был уперт, как самовлюбленный эгоист. Эхо музыки из «Салона мистера Боггарта» проникало сквозь щели, пробиралось между досками. Оно не могло потеряться даже в грохоте ревущих механизмов и средств передвижения с Бремроук. Напротив: трамвайные звонки, клаксоны часовых экипажей и шум лопастей дирижабельных винтов словно лишь добавляли ему гармоник…

 И вот так я учился танцевать мою мамбу. Я не мог увидеть, как она танцуется, делаю ли я правильно, или же ни одно из моих движений не имеет с мамбой мадам Эсперанзы ничего общего.

Я просто перешагивал, скользил носком и притопывал пяткой. Держал ритм, иногда усложнял его, иногда следовал ему, будто чертежам.

 Я слышал отзвуки и дорисовывал себе картину. Я представлял, что мадам Эсперанза стоит рядом, глядит на меня своим прекрасным строгим взглядом. Я считал, что в этот момент она должна ритмично щелкать пальцами, и я почему-то щелкал вместе с ней. «Быстро-быстро, медленно,- говорила она в моем воображении.

- Быстро-быстро, медленно!».

 У меня не было партнера для танца. Лишь недоброжелательная тень, которая корчилась и дергалась на стене, видимо, от смеха, глядя на мои неловкие попытки вогнать себя в ритмический рисунок доносящейся издалека прекрасной иноземной музыки. Но при любой возникающей возможности я пытался танцевать в своей комнате. Я пытался танцевать мою странную мамбу. Шаг за шагом. Буквально! Я учился танцевать мамбу. И так продолжалось, пока эта музыка не стала частью меня.

 Но однажды все изменилось. За стенкой кто-то поставил пластинку. Граммофон был так близко. Я различил даже стук каблуков и шелест платья. Они танцевали! Танцевали мамбу! Прямо за моей стенкой!

 Дива пела. Или вернее она дышала… Под музыку. И ее дыхание чудесным образом складывалось в слова. Они были такими… плотными, как будто эта женщина стояла рядом. Так могла бы петь сама мадам Эсперанза.