Немезида белая

Потому запер себя пусть и в перспективном районе, но на отшибе Серпейска, где можно по нескольку дней кряду не выходить из квартиры, и никому до этого не будет дела.

Совершенно очевидно, что при подобном раскладе требуется некий якорь, иначе нерадивый телепат, толком не совладавший с собственным талантом, рискует улететь в Космос и там предаться забвению. Для меня таким якорем стал Син. Он удерживал меня на зыбкой почве реальной жизни, не давая слиться с песками времен и пространств. Посему я не имел права подвести четвероногого друга.

Он и так сутками напролет не видит своего человека…

Въехав в тихий, спящий двор, я подрулил к подъезду, бросил «мицубиси» абы как, поперек тротуара. Кажется, даже дверцу не захлопнул. К тому времени перед глазами уже знатно плыло, левая нога практически не сгибалась в колене, я отчетливо понимал, что могу потерять сознание в любой момент.

Покормить кота.

Передо мной проплывали размытые образы: подъезд, почтовые ящики, кабина лифта… Когда же я ввалился в квартиру, побитый и шатающийся, Синоби, кажется, не сразу меня признал.

В полумраке я видел, как на выгнутой спине вздыбилась шерсть, а обычно тоненький хвост распушился, приобретя очертания полицейской дубинки.

— Всё нормально, приятель. Это я.

Закрыв дверь, я машинально зажег в прихожей свет и на автопилоте поплелся на кухню. Подхватил большой пакет с кормом, наклонился, чтобы высыпать щедрую порцию, и обнаружил, что в том не было особой нужды. Так и стоя в неприличной позе, я уныло пялился на миски, в которых в достатке имелось и корма, и водички.

За сутки кот съел лишь половину запасов.

Меня охватило одуревающее чувство тотальной бессмысленности.

— Ты почти не ел, — усмехнулся я, таращась в миску. — Почему ты ничего не ел?

Всё было зазря — каждое мое действие, каждое телодвижение. И так — абсолютно во всем, за что бы я ни взялся. Бесполезный человек в бессмысленном мире. Всё замыкалось на себя, и ничто не вело к чему бы то ни было.

— Ты всё это время спал, да?

Чувствуя, что не могу разогнуться, я больно грохнулся на задницу, привалился спиной к стене.

Пакет упал рядом, корм высыпался на пол. Плечи дернулись — раз, другой, по щекам потекли слезы… и вот я рыдал в одинокой кухне, а перед глазами неслись образы Альбиноса, расчлененной Ирины, центра «Трикси».

Эта мешанина ползла прямо на меня. Напирала, теснила, давила. Она была сильнее, совершенно мне не по зубам. Сама мысль о том, что я рискнул противостоять такому зверю, показалась мне смешной. Очень смешной.